Перед апрельским снегопадом
Средней поздности вечером
Я вспоминаю май итальянский,
Жаркий,
Двенадцатилетней выдержки,
Как купленный в Будапеште
Тогда токай (местный белый кагор),
Не выпитый до сих пор.

Мы с тобой отрываемся от экскурсии,
Идём своим курсом в какой-то
Торговый центр под Римом,
Просто так, от делать нечего,
От взрослых отделаться.

Не сговариваясь,
Пропускаем твоих подружек
Вперёд
И идём уже вдвоем,
Иногда касаясь друг друга
Тыльными сторонами
Ладоней,
Будто случайно,
Будто должно так быть,
Переплетаясь мизинцами.

Тебе четырнадцать, мне шестнадцать,
Ты в восьмом, я в десятом,
У тебя короткие русые,
Голубые с зелёным оттенком
Глаза,
Маленький острый нос,
И имя, которое не сократить никак.
Потом ходим среди холодильников и утюгов,
Бесцельно, болтая беспечно,
Уже не таясь,
Держась за руки теплые.

В кемпинге на берегу Тирренского
Моря играем в компании в бутылочку
(Извечное развлечение всех подростков и дураков)
И я стараюсь понять физику этой странной фляжки,
Чтобы выпало на тебя,
Да и ты, кажется, занимаешься тем же:
С тобою всех слаще.

Прячемся ото всех подальше,
(Время свободное)
В тонущем городе
Святого Марка,
Где голуби на площадях
И гондолы в каналах.

Улица узкая кончилась
Прямо у воды.
Тупик.
За руки держась,
Целуемся неумело,
Мешаясь друг другу носами
(У тебя немного шершавый),
По-настоящему, по-честному,
Безотрывно.
И времени у нас вдвоем побыть —
Десять минут.

Потом нас найдут
И мы уедем
На огромном экскурсионном
В привычную Россию.

На остановке перед самым кордоном,
В Польше, где меняют автобусы,
Перед уже вроде как нашим Брестом
Ты оставила телефон на записке,
«Будем в Воронеже — позвони мне».

Но все же потерялся где-то номер
В карманах джинсовой куртки,
Да и поздно уже звонить наверное...

Об этом ведь обычно не рассказывают,
Милая моя,
На кухнях не болтают за чаем,
Нечаянно не выскакивает это
Воробьем за перекуром,
Не пишут в повинных
Перед прокурором,
И самым гуманным
Судом.

О таком предупреждают,
Мол "смотри сам",
Да "не стало бы хуже",
Да похлеще что-нибудь
Говорят, из разряда
"Выпил уже свой
Галоперидол ты?",
Записывая меня
В постоянные пациенты
Какого-нибудь "Кащенко".

Но это все чушь и ерунда,
Потому что двум не бывать,
Одной же не миновать,
А по сю сторону ничего
Страшнее этого нет:

В белградском сортире,
(На стенах облупленных —
"Kosovo je Srbija, kurva ti jebena!")
Изогнувшись эмбрионом,
Рождаясь наоборот,
Выворачиваться навыворот,
Из пустого желудка
Каталитически
Исторгать желчь
И соляную кислоту,
Пытаясь выбросить из души
Эту черноту едкую,
Сладковато-мертвецкую,
Что разъедает тебя
На щелочи и основы.
Но с соляной она не идёт,
Комом в горле, жабой болотной
Будет душить.

И ты отползаешь, изможденно
Осознаешь очередную бесплодность
Нутра твоего.
Пытаешься выкричать это
Просьбами и проклятиями,
"Выйди же из меня,
Я даю тебе путь, мразота ты такая,
Отпусти!.."

Раскалёнными лёгкими
Прогонять сербские миазмы,
Выкрикивать слезами боль из ногтей,
Пальцев,
Почек и селезёнки,
Отовсюду, где чернота
Метастазы врастила,
Вырывать глоткой, связками
С корнем,
С мясом собственным:
Кому-нибудь — да сгодится
Яд эдакий.

С кафелем сцепляться
В пяточно-ногтевой,
Тахикардически издавать:
"Вскую оставил Мя еси?"

И если вдруг выйдет крупица
Горы этой песочной
Черноты из тебя —
Подойти к умывальнику,
Смыть кровь, пот и слёзы,
Водой хлорированной
Мылом хозяйственным
Да сказать ожидающим
У дверей моих
"Уже выхожу".

Мы будем говорить с тобой, Саша, не о том,
Кто виноват или прав,
Министр иль демократ,
Не о проблемах роста
Цен на топливо и бензин.

Мы лучше поговорим о том,
Кого стимуляторы "мажут", а кого "прут",
О том что хлеще, чем смерти,
Нужно бояться "хмурого",
О том, что бестолков "Фенибут".

О том, как в нас поселился
Этот черный противный спрут,
И как они все вокруг
Легко без него живут.
Словно нет ничего,
Словно я — гороховый шут.
Будто бы все про всё знают
И просто старательно лгут.
И ещё понять хорошо бы,
За что нам эдакий суд.

Мы с тобой, Саша, попали
В маленький скромный ад.
Здесь нет вил и котлов,
Лишь чернота и смрад.
А мы все сидим и думаем,
Как все вернуть назад.

Как склеить разломанное,
Разорванное зашить,
Какой ингибитор выпить,
Чтоб хотя бы в двенадцать встать?
Как просыпаться утром,
Если лёгким скучно дышать?

К каким мозгоправам идти,
К каким докторам?
Чтобы сделали все внутри "так".
Или может в Сибирь уехать,
К шаманам и колдунам?
Я все ещё думаю, Саша.
Подумай ты тоже сам.

Я скажу так, парень,
Я тебе вот такое скажу:
Это должно быть понятно каждому выходящему
Из спячки ежу,
Любому
Бездарю и алкашу,
Но я тебе все же по полочкам
Все разложу.

Каждую мысль возникшую,
Записывай в блокнот себе да забывай,
Подумай о них потом.
Некогда тебе с ними
Возиться,
Ты понимай.

Ты уж раз подписался на это,
Коли пьешь по утрам свои
Бело-зеленые пилюли тут, на кухне —
Знай, с ним себя так не ведут:
С ним не ноют, Ярославною не поют,
Мол мне двадцать восемь,
А за душой ни гроша.
Мне бы застыть, зарыться,
В норку, в раковину,
Не вылазить из шалаша.
Ты пойми, парень, не выйдет так ни шиша.

Здесь все так не работает,
Правил таких тут нет.
Сцепление тут надёжное,
И есть лишь гашетка "газ".

Это не новость, вот тебе "раз":
Хочешь или не хочешь, парень,
А жить тебе напоказ,
Жить на полную,
Выпивая чашу до дна,
Будь хоть потом,
Кровью,
Да чем там ещё полна.

Раз уж ты здесь, на кухне
Водой запиваешь свои таблетки
Немецкие — так
Принимай с ними
Ответственность за себя,
Не сдайся-не подведи.

Выброси безделушки-нецке,
И прочую тухлую дрянь,
Люби родных и близких,
Солнце люби и детей,
Займись своим телом,
Душой своей не старей,
Подавай нищим,
Причащайся уксусом,
Куй внутри стержень стальной,
Красивых в губы целуй.

Тут оно парень, видишь,
Эвоно как: тебе только жить на полную,
Иначе ну вот никак.
Ты ведь Прозак успокоить не сможешь,
Американскому фармацевтическому
Чуду
Не скажешь "давай уйдем,
Спрячемся,
Двери запрем".
Он же внутри, в крови
И недели две не уйдет.
Он хоть неживой и мертвый,
А будет ходить за тобой,
Просить, уговаривать,
"Выйди на улицу, дурень,
Не бойся же, поживи,
Глазом моргнуть не успеешь —
И тридцать три".

Ты его, парень, послушай:
Он мертвый, да не дурак.
Он все тебя просит и просит,
Послушай его хоть раз.
Запрыгивай, груздь мой, в кузов,
И смело дави на газ.

Лучше бы тебе закрыться,
Запереться сейчас,
Где-то на неделю, две или три,
(Вроде как на Сейшельских островах)
В собственных мыслях и словах.
Все замки — на двойной оборот,
Сломать ключи от входной,
Выходить на кухню лишь за водой,
Опасаясь заражения
Воздухом внешним,
Да в санузел — по гигиеническим
Соображениям.

Марток — он ведь каков:
Холоден!
Наденешь десять портов!
А тебе твой халат безразмерный
— рясой первосвященнической
Вполне сгодится,
Обовьется вокруг тела нагого
Ризой да хитоном,
Терновником да питоном.

Брат, на кой тебе этот март?..
Тебе бы не торопиться,
Слушать, как за окном опять
И снова снуют
Один за одним
Шестьдесят пятые
Автобусы усталые, везут
На работу и с работы
Уставших северян
В половину пятого часа,
Когда петух уже не пропел.

Взглядывать искоса на рассвет,
Накрывать черную ткань на глаза,
Избегая солнечного давления
На зрачки узкие.

Слушать скрип тормозов бессонных
На железнодорожной,
Осторожно собирать мотыльки мыслей
В стаи снов,
Освобождаться от пресловутых оков
"Сейчас и здесь", "Настоящего"
И прочей ничего не стоящей
Ерунды.

Ты бы, брат, занырнул
В глубину своих снов:
В леса и вокзалы,
Кладбища и лежбища тюленят,
Школы, до сих пор не выдавшие тебе
Аттестат,
Дома нестандартной
Планировки, инновационные,
Без кошек и жильцов, но с телефонами
Проводными,
А вместо звонков у дверей —
Там-там.
Разобрался бы, брат, что да как у тебя
Там.

Цепляйся за провод от яхты,
Воздух загони в лёгкие — да вниз:
Вылавливать жемчужины потусторонние.
Только не ошибись,
Не допусти гипервентиляции,
Не растеряй кислород.

Тебе бы брат, проснуться в апреле,
Когда отшумит капель,
Когда запах цветов и духов
Прекрасных женщин
Переплетается даже в твоём
Переломанном
Носу,
Когда почками вся Москва
Говорит о рассвете,
Когда дачники бегают весело
С кадками да плошками
У своих "четвёрок".

Проснуться бы тебе брат
Почти таким же,
Да все же другим немножко.

На перегоне «Нагатинская — Нагорная»
Отрицаю свою гору и крест.
Не подвергая себя повторному водному или масляному
Крещению,
В столице России оленеводной
Вторю стуку колёс.

Исходя на жир и оцет,
Потроха и чермет —
Думаю о тебе.

Самое важное и самоценное —
Среди волн соленых на островке
Глазами в нерабочий бинокль
Смотришь в даль морскую
И небесную,
А я — засматриваюсь на тебя:
Вся такая чудесная, невероятная,
Стройная как лань синеокая.

Потом поворачиваешься ко мне
(Волосы русые развевает ветер):
Посмотри мол и сам.
И не дожидаясь ответа,
Целуешь в губы.

Сотни твоих ароматов —
Телесных, цитрусовых, шоколадных —
Вцепляются в мои хеморецепторы,
Обнимают окситоцином
(Так ведь ты говорила?)
И я пьянею,
Как шестнадцатилетний
От столь манящей тебя.

Ещё приходит в голову мою проснувшуюся,
Как мы с тобой, слишком поздно проснувшись ранним,
Бежим зимой на поезд,
Продрогшие от застарелого
Одиночества и минуса за бортом.

Потом сидим в двухэтажном вагоне
Будто вдвоем, будто бы сплели облако из сладкой ваты
Вокруг и никого
Рядом, кроме
Тебя.
Руки переплели плющом,
И ты так обнимаешь,
Что внутри у меня
Расцветают цветы,
Сады оазисные,
Раз в пятилетку дающие свои
Плоды.

На перегоне «Бибирево — Южная»
Думаю о том, что хотел бы все же
Любить тебя,
Моя родная, моя хорошая,
Да только не знаю уж как
Больше.

На улице темная ночь
(Как у Марка Бернеса),
И все никак не пойму,
Бесшабашный ли я
Повеса из девяностых
В малиновом пиджаке
Или весь в белом
Санитар из двадцатых
С эмульсией в рюкзаке.
И если сейчас пойдет ливень —
Увижу ли утром свое отражение
В выбоинах на земле.

Сентябрь горит, светит и молится
Осень вперед ведет под руку.
В половину первого, помешивая
В кастрюле рукколу правой,
Левой переворачивая календарь —
Задаюсь вопросом :
Каким считать этот месяц, сентябрь?
Седьмым по Цезарю
Или девятым по русским царям?
И сколько, таким образом, остается нам до конца
Года, и насколько
Остатки эти
Будут пригодны
Для возделывания себя?

Ну а пока ясного ответа
Не нахожу,
Кроме
Самоценного срока
В три месяца осени.

Что ж, предыдущее перечеркиваем.
Подумаем о другом.
Ну например о том,
Что лучше:
Мечтать перед сном
О заветном и страшном,
Стоять на катамарана
Корме, смотреть на гладь озера,
Сладко думать, что все это
Здесь, во мне. Иллюзия.
Сказка. Выдумка.
Ни неба нет, ни воды.
Бояться. Стоять у озера.
Смотреть на него с кормы.

Или поддаться действию
Гравитационной волны?
От кормы оттолкнуться
Ступнями,
Макушкой достать воды.
Солдатиком на три метра
(Застывая в полета мгновении)
Уйти под озерную гладь.
Барахтаться. Не дышать.
Секунда. Вторая. Третья.
Небо. Город. Корма.

Так что же острее и лучше?
О чем бы мне помечтать?
Не знаю.
Пятнадцать минут второго.
До завтра.
Мне пора спать.

Вдыхая воздух леса,
Выдыхая дым
Газет, пароходов, заводов
Москвы — думаю:

Насколько еще
Хватит меня?
Как долго буду тратить
Кредитные тридцать сребреников?
(Не влезая в долги,
Вылезая из логова за границы
Свои и мира —
В Галичину или, там, в Черногорию...)

Где взять столько красной глины с Голгофы? —
Латать пломбы в кариозных,
Залепливать нервозные прорехи в груди.
Чем разгребать
Груды воспоминаний —
Совковой или штыковой?
Посоветуй!

Насколько еще мне — серого топлива?
На таких-то оборотах
Крутиться мотором,
Вертеться юлой,
И можно ли раздобыть да долить
Теплого золота в баки?

Быть ли бакенбардам
Или бриться наголо?
Долго ли нагло улыбаться
Завистникам в лица,
Их принципы выворачивая
Заподлицо с углами плинтуса?

Долго ли смеяться от счастья
До кашля блевотного?
(Воздух потом заглатывать ртом,
Как будто отравлен табаско).

Быть ли безродным баском
Или своим в доску Иваном?
Долго ли еще будут
Целовать меня
Сероглазые,
Упругие и прекрасные?

Не напрягайся особо.
Закрой глаза.
Вдыхай лес и ручей,
Лед и глазурь — выдыхай.
Найдешь мне ответ — отвечай.

Николай Иванович Кондопога
Относился к себе
Исключительно строго.
Одолеваемый себореей
И язвами в свои тридцать восемь
Каждое третье воскресенье
Он вставал в семь утра,
Тратил пять минут на разминку,
Семь на зарядку,
Остальные минуты
Распределял так:

Отдраивал свое тело мочалкой
До ссадин и кровоподтеков,
Надсадно кашлял, бабочкой выворачивая легкие,
Выпивал стакан
Горячего чаю с бергамотом,
Обматывал шею шарфом,
Легкое пальто — на плечи,
На ноги — кондовые сапоги.

Плача с дождем, зевая кашалотом
На прохожих,
Шел по улицам города,
Стаптывая об асфальт каблуки.

Николай Иванович Кондопога,
Волнуясь немного
Каждый раз перед выходом на манеж
На перекрестке вываливал голосом из груди
Слова гортанно:
Причудливые сочетания снов и яви
(Было, будет и может быть).

В снах Николая Ивановича притаились
Очевидные истины,
Скрытые от других.

Николай Иванович возвещал протяжно.
Он знал абсолютно точно:
Ни на небе, ни после смерти
Ничего нет.
Умирая, судить себя будет каждый:
В одном лице прокурор, адвокат и вор.
И раем, и адом станут
Секунды полураспада,
Предгниения, недонебытия,
Разрушения миелиновой оболочки.

Николай Иванович
Баритонящим с хрипотцой
Расставлял над буквами точки;
Подчеркивал, заверял:
Нет судьбы.
Нет книги живых и мертвых.
Никто не предписывал людям
Все их шаги.
(А коли есть те, кто верит в обратное —
То снобы и дураки).

Коля эхом звучал
От окрестных домов и заборов:
Будьте счастливы.
Дарите любовь другим.
Будьте, в конце концов,
Как я, Кондопога —
Взглядами будьте шире,
Относитесь к людям помягче.
С собою будьте честны и строги.

Клинописью на стенах чертил Кондопога:
При желании
Целуйте красивых мужчин и женщин,
Курите, уходите в монастыри.
Добивайтесь настырно статусов и высот
Или плюйте на статусы с высоты.
Плачьте и смейтесь,
Ничего на свете не бойтесь

Не теряйте только желания жить,
Не постройте себе острога
Бессмыслицы и тоски,
Ведь никто вам с неба не даст
Ни целей, ни смысл, ни ответ,
Так как, осмелюсь напомнить,
На небе никого нет.

Когда Кондопога вечером
Возвращался в свою берлогу,
Выжатый как лимон,
Ужаленный холодом октября,
Он обрушивался на старую раскладушку
И проваливался в пестрый калейдоскоп чудес
Разноцветных и сладких снов.
В свои тридцать восемь он знал
Цену времени и
Вес собственных слов.

Ймовірно, я дісно є
Українцем.

Ну, будую свою особисту
Премилу мені
Руїну
Щодня,
Шукаючи сенс життя
Й ксьондзів для каяття.

Сварюся із собою:
Ми зі мною лаємося
Паскудними словами.

Не знаходжу
Ту, що ми мила,
Вартого діла,
Файного тіла,
Й своєї душі.

Замість вина п'ю ґоґель-моґель,
Замість тютюна палю щавель.
Не у Куршавель я їду на шпацер,
А чомусь у Коктебель.

І засинаю чомусь я зранку,
А на заході -- прокидаюсь чомусь.
Як той степ велика Руїна
І темряви її я
Боюсь.