Полный архив стихов

Вино сладкое, ежевичное
На губах.
Вино терпкое, тосканское,
Непременно южное,
Красное, сладкое – на губах.
И весь мой страх,
Страх-ничего-не-смог,
Страх-застыл-и-замолк,
Страх-грудами-на-ветвях
Улетучился, испарился
В винных парах.

И пока иду домой,
Ощупываю языком нёбо,
Нижней – верхнюю
Губу: удержать вкус.
Красное, ежевичное,
До онемения и покалывания,
Мурашек.
Непременно южное.

Тёплое ведь не бьётся.
Бьётся хрусталь хрупкий
Осколками,
Боль бьется – ртутными шариками по душе.

А теплое если – не бьётся,
Не рассыпается:
Обнимает со спины морем летним,
Облаком мягким,
Делает тебя мармеладным,
По щекам – мёдом разливается,
По спине – мурашками:
Расслабление спазма.

Тепло когда – и зимой, в феврале,
И в простуженном метровагоне
Греет.
Расцветает весной яркой,
Цветами тропическими
На предуготованной почве.

Не бьётся, не рассыпается,
Улыбается тебе безусловно
Посреди Земли.

Язык срывается с места,
Скользит по нёбу, по небу,
Скользит к зубам нижним
И обессиленно ложится:
Путь в три шажка.
И я – произношу
(Любимое с недавних пор занятие).
Произношу во сне,
И когда просыпаюсь –
Пальцами по стеклу,
И если еду в вагоне
Метрополитена,
И если не выспался,
И если спал положенные
Двенадцать.

Произношу – потому что
Легко произносится,
Не вызывает ни капли
Отторжения у языкоглоточного
И гортани моей,
И у души, конечно, тоже.

Ну вот, опять:
Язык срывается с места,
Скользит по нёбу, по небу,
Летит к зубам нижним,
Касается, дрожит
И обессиленно ложится.

Где-то ещё, неопределённое, далёкое
Увеличивается и углубляется.
Даже, пожалуй, без лишнего дыхания:
Не осквернённо, свободно
Летит к горним своим кущам,
К Беловежским пущам,
Растапливает меня как масло:
Из сливочного – в оливковое,
Паром мягким окутывает,
Как в термах венгерских,
И я никак не подберу термина,
Как называется – не обозначу,
Пока все так же
Окутывает Босфором горячим
В августе или июле,
Бархатом голоса обволакивает
Голову,
И всё моё – уже не столь и значимо,
Не так уж и драматично.

И я бы всё слушал голос,
Читал по губам бы,
И я всё не найду термина,
Не назову, а потому –
Закуриваю сигареты с ванилью,
И мысли мне о тебе – солодом,
Хмелем душистым,
Патокой чудной.
А где-то ещё, неопределённое, далёкое
Летит к пущам нашим
Беловежским.

Если бы я смотрел на тебя
Среди всех этих столиков ресторана «Для потерявшихся за тридцать»,
Смотрел бы не отрываясь,
То нисколько бы я не устал,
Не стало бы мне скучно:
Лучшее ведь зрелище –
Как ты мило так морщишь лоб,
Лучше всего
Слушать, как смеёшься из-за шуток
Глупых моих.

Шутка ли! Отталкиваю все эти мысли
Настойчивые, лишние,
Смываю «кровавой Мэри»
С перцем их –
Да, но только смотрю
Всё так же пристально,
Как пальцы скользят мягкие по ножке бокала,
Как блестят серебром кольца
На пальцах,
И глаза от люстр и свечей – тоже.
И все же, не понимаю, как так
Можно смотреть на одного человека
Безотрывно, безусловно,
Будто бы я и не я,
И мной не был,
А вот тебе на: телескоп Хабл,
Который столь же жадно смотрит на галактики
Третьего порядка,
Как я – на твои губы,
Да думаю:
"Вот бы мне бы,
Вот бы нам бы!"

Будучи хлористым натрием,
Солью поваренной,
Нет-нет, а думаю:
Место мне – на ранах твоих,
Желоба́х на предплечьях,
Порезах жалобных;
На нервы голые воздействовать
Непосредственно:
Не жалею.

И, будучи тростниковым
Нерафинированным сахаром кубинским,
Мне не жаль услащать тебя всю,
Разливаться сладостью по нейронам
Языкогло́точного
До сжатия и спазма.
И надпись на твоей ключице, милая, –
«Целуй» – прекрасно описывает
Мое предназначение в этом подлунном
Мире.

И, являясь (что за пошлое слово!)
Уксусом винным, острой кислотой,
Буду течь от таламуса к лобным
Долям, пробивая себе путь,
Впечатываясь намертво
В серое вещество,
Выстраивая цепи неразрывные,
Прочные: не забудешь вовек.

Когда все птицы, что были в небе,
Улетят на юг, и дальше юга,
За пределы земли, за горные шапки
Антарктиды,
Когда с запада подует бриз,
Чтобы не рассыпался он ртутью-дождем,
Молнией не ударил;
Чтобы не становился водой в тебе,
Чтобы не был красно-пустым,
Тихим, заканчивающимся на полуслове,
На звенящем "Л" или твердом "Д",
Хрипом заглохших альвеол –

Возьми свои мысли назад,
Возьми их – и не произноси:
Запри свои уста губами,
Стисни зубы, не выпуская
Воздуха; вдыхай, не выдыхая,
До переполнения
Лёгких:
Задержи дыхание.

Затем достань перо
В виде заметок Айфона
Или записок на салфетках
И рукавах,
Выдохни свой набрякший
Страх,
Под гудение счётчика электрического,
Стук колес пригородных поездов,
Вычерчивай на бумаге или папирусе
Правду и ложь,
Было и не было,
Выдуманное и действительное,
Все, что набухло
Почками липы:
Готовь из этого мед,
Пока плесенью не порос,
Не стал аста́т и купорос,
Смолой от дрянных папирос.

Масло. Олифа. Холст.

Я – плоть и кровь.
Я уже гнию. И если бы я мог вылить
Всю боль и любовь мои,
Весь жар,
Что внутри –
Не хватило бы ни одного сосуда,
Ни единой посуды
Для этой воды.

И если слепил бы из глины
Гомункула, истукана,
Чтобы разместить все сильное и живое
Изнутри – вовне,
То рассыпался бы он пылью
Пошел бы трещинами,
Сгинул бы в момент.

И если пытался бы выдохнуть
Всю любовь и боль
Сизым дымом,
Не хватило бы лёгким воздуха:
Надо на эту цель было бы перевести
Весь воздух планеты,
Выплюнуть атмосферу всю
Во внешнюю тьму.

Потому и держатся они
В единственно доступной тюрьме:
Во мне.
Я – кровь и плоть.
Колода воспоминаний и состояний,
Бесчисленно тут карт.
Мне осталось два
(Три тысячи два) понедельника.
Не треснуть бы
Как-то.

Как бы нам не хотелось полёта,
Мы обречены на бытие на земле, здесь и сейчас, и поэтому
Мы должны, нам следует принять это, наслаждаться пребыванием тут.
Ведь кто знает, что думают птицы?..
Может, вполне вероятно, весьма мало сомнительно, они считают, что быть беззаботно придавленный к надёжному асфальту – высшее благо. Но они не могут ощутить этого, равно как и мы не знаем полета. Разве не наслаждаются безмыслием инфузории-туфельки?
И дождевым червям не в радость ли поедать землю?
Так и нам, – следует ли роптать на свое уникальное бытие, на настойчивое «мы» и «между» в голове – единственное под звездным небом.

Если бы ты могла прочитать,
Что прописано в грязных разводах
От слякоти на скользком полу
Метровагона,
Если бы посчитала,
Сколько единиц мировой истины
Содержится на кончике ногтя стилетного
Большого пальца
Студентки московского финансового университета,

То ты бы, наверное, присмотрелась
И к надписям на стенах: «Не стойте возле дверей»,
«Королевство летучих мышей»,
«Вагон – с естественной вентиляцией».
Сделала бы из этого
Единственно верный вывод: в кирпичном доме
Трехэтажном
На Сицилии Донна Розалия
Уже сварила кофе по-венски.

По венам пробежит мороз,
Но, все же, сложно остановиться
(Занимательное чтение, пятый класс).
Всматриваешься в зубы пенсионеров,
Рассчитывая из их числа
Степень коррозии корпуса
Сталинских высоток Москвы.
Из пирсинга школьницы –
Коллизию континентов,
Иными словами – насколько быстро
Растворяется Евразия.
В итоге пересядешь
От противоположной на положенную
Сторону,
Прикоснешься своим миндальным
К ее стилетному ногтю,
Заберёшь все мировые истины
Себе.

Тебе станет нехорошо
На Соколе или Войковской,
«Девушка, вам душно?
Выносите ее на станцию!
Вызывайте медиков!»
Пока ты рыбой воздух глотать
Будешь,
Читать его
Губами и языком,
Закатив глаза.

Твои врата – царские,
С табло – над:
Кому сейчас выходить,
Кому – до конечной.
«Не прислоняться», конечно!

Поручни мне – хоругвями,
Лозой виноградной
И я держусь покрепче,
Шепчу: избавь от дурных и глупых,
Назойливых и пустых,
Дай же светлую, милую,
С пушистыми
Волосами, глазами цвета озёр,
Голосом рек журчащих,
Где-нибудь, пожалуй, на Арбатской или в Строгине́.
Уедем с ней в Герцеговину или
Колумбию,
Всегда у нас с ней будут айвар и чоризо
На фазенде в горах,
На самых теплых морях.

Прости, если что не так,
Я про своих уже забыл,
Ничего не вернут – так и ладно.
Так что
Ты уж здесь пожалуйста разрули
Да управь. Без тебя что-то тут никак,
Да и там тоже.
Меня же – от меня закрой
Своей рукой,
Научи меня жить всё же,
Научи меня быть – живым.

Многое проживаю впервые,
Многое – в тысячный раз.
Таких синих глаз не видел,
Правда, ни разу.
Беломорская, Сокол, Тверская.
Что-то упускаю, что-то – не впускаю вовсе:
Оставляю вовне – за периметром,
За «ленточкой». От мая до мая,
От тебя до меня
Нет никакого края, никаких границ.
И все деревья падают ниц:
Взаимное восхваление.
И все здания – преклоняются,
Осыпаясь бетоном
До самой земли.
Вагоны метро тормозят
Почтенно – отдаю им честь.
Мы поговорим с городом
О его дорогах и магистралях,
Благословим друг друга
Зеркалами фасадов,
Стеклом высоток.
Отпустим друг другу
Явные и неявные,
Вольные и невольные.
В неволе не будем удерживать,
Расчертим на карте диаметры:
Нет никакого края
От мая до мая.
Останкино, Рижская,
Комсомольская.

Я бы забрал тебя, милая,
Из грустных, грузных,
Бессмысленных мыслей,
От назойливых гостей,
Перемывающих кости
Прохожим-перехожим,
Тревог зудящих –
На улицы города весеннего:
Идти, переплетаясь пальцами,
Под каштанами цветущими,
Целоваться
(По сотне поцелуев
У каждого дома),
Смотреть на бархат заката,
Дышать в такт,
На какой-то одной частоте,
Смеяться беззаботно,
Говорить о ерунде,
Пить малиновые настойки
И воздух майский
Под тенью лип,
Глаза в глаза:
Синь озер.
Шептать твое имя на ушко:
Так язык нёбо целует,
А я тебя.

Ты – моя весна чудесная:
Льешься дождём нежным на кожу
Лица и губ, ладоней и щиколоток –
До щекотки, до зажмуренных глаз.
И если ты не возражаешь,
Я буду твоим июлем –
Грозой летней,
Каплями тёплыми укрою
От пустыни вокруг.
Зеленью листьев
Садов моей души
Закрою от солнца палящего.
Ручьями прохладными рук успокою.
И если ты не против –
Мы будем растворяться
В сини озёрной глаз
Друг друга
Обоюдно,
Потому что с тобой
И в феврале не морозно,
И март – не противен.

Мой пост – второй.
Им не изгоняется род сей – приумножается,
Ширится сталью да деревом
Во все пределы земли.
На этом посту – привратники
В иссиня-черных одеждах,
На этом мосту – лестницы в небо:
Попробуй, не улети!
Стрелы из алюминия летят скрозь
На Втором Посту,
Цепляешься да мчишь
На Север или в Выхино,
Что, впрочем-то – равноценно.
К самым ценным на свете донесет тебя ввысь,
Только с платформой – определись.

Зачем мне тут лисий мех,
Если стынуть в сырой земле?
Вор ты был или плут –
Все равно понесут,
Добр ты был или зол.

Сколько ни грейся, ни кутайся,
А ведь застывать в мёрзлой:
Среди тех, кто был
И царь, и кум;
И брат, и сват –
А вот на тебе,
Посмотри-ка: лежат!

Потому откажись
От своих одеял и шуб,
От покрывал и слуг.
Укроет всех снова – снег,
Укутает славных – смог,
И если вдруг сам придёшь –
Подвергнет гниению дождь,
Обречет на распад – туман.

Это здесь всё – обман,
Этого всего – нет,
И если ты вдруг не дурак,
То лучше бы замер сам.

Если бы я был паникадилом –
Перерабатывал бы себя на жир и воск,
Весь свой холеный лоск –
На свиное сало,
Пустые слова и слоги,
Суффиксы и предлоги –
На смолу.
Хребет себе сколотил бы
Из дерева шитти́м,
Что значит – «Акация».
Кажется, вырабатывал бы собой ладан,
Через печные трубы многоэтажек
Выпускал в атмосферу сандал и хвою,
Кедр да тмин,
В темноте дозвёздной,
Пыли и газе протосветил
Сжигал бы страхи мускусные,
Смирну сомнений.
Свечой тысячной
Я бы был:
Жертвенник воскурения.

Господин в заячьей крашеной шапке,
Синтетическом пуховике
Будет спускаться через Низы
К реке.
Будет стоять на стрелке,
Закуривать и курить,
Провожать взглядом всех чаек
И всех собак
Посреди весны,
Пока всё вокруг не настанет – так,
Пока солнце не будет светить
В единственно правильной частоте волны.

Тогда господин коснется носком воды,
Посмотрит на Дальние сады
И пойдет на Заячий остров,
Преодолевая упругость влаги ботинками:
Не намокнут.
По пути присваивать станет
Волю фонарей и брусчатки,
Дверей и стен,
Будучи сам волен жить или утонуть –
Пойти ко дну реки
Или оттолкнуться метра на три вверх:
Прорицать с высоты.

Станет изымать мечты
Из домов и улиц,
Отнимать назад желания
У земли и листьев,
Будет им диктовать,
Когда распускаться,
Когда осени приходить,
Снегу – таять.
Себе же препоручит
Улыбаться посреди лета,
Смеяться счастливо в отражении
Глаз-озер.

Раз, два да три.
Прыгают все цветы – и орхидеи,
И розы – с разбегу в снег:
До весны льдом будут.
Я же нарисую на этом
Льду
Три колечка – вычеркнув
Австралию с Африкой.

Пересекутся кольца в центре:
Будут мне сном да атакси́ей,
Аритмией сердечной,
Пока я всю эту вечность,
Все эти пять минут
Буду о тебе думать.

Будут эти три кольца
Оковами мне:
Не дадут полететь
Над домами,
Осенять не дадут
Пальцами переплетенными
Праведных моих соседей
Да местных бездомных псов.

Будут сугробами мне:
Не дадут идти ни по льду, ни по воде
Прудов,
Укутают пеленой,
Накормят дурманом да крапивой.
И тогда уж таять мне,
Среди орхидей
До мая.

Когда пойдет снег, и затем – дождь,
Ты – никуда не пойдешь.
Повернёшь английский ключ
В личинке,
Сам становясь имаго.
Закроешь бумагой окно:
Выцветут газеты от света.

Будешь мерить шагами
Пространство:
Вперёд и вниз,
От Ойкумены до берегов
Тихого,
От чайника до радиоточки
– три да на шесть метров.

Потому вовне – отравленный
Воздух зимний,
Черные деревья,
Мрамор да реагент.
Нужно ли тебе это?
Не лучше ли остаться в жилище,
Защититься от солнца тусклого
Шторой,
Шумом машин – от мыслей лишних,
Назойливых сигналов,
Пульса в висках азбукой Морзе:
Радиомолчание.

Ти, мила, причина того,
Що у пеклі – так пекельно,
Фактор си полум'я у серці,
Привід мого особистого божевілля:
Од Бога є вільний, але не од тя.
Бо саме через тебе тут так нестерпно
Спекотно:
Плавиться бітум, ллється водою,
Скло перетворюється знов
На пісок та соду,
Відбивається од очей твоїх синіх,
Губ червоних, рожевого язика.
Отже палаю свічкою,
Несу волю Божу.
За-
Ко
Хав
Ся
До нестями в тебе.

На выставке достижений несуществующего государства,
Усопшей страны,
Посреди храмов, часовен да синагог
Атеистических.
Не имеет смысла практически
Сетовать на будущее,
Сожалеть о прошедшем.
Фактически, на руинах
Павшей державы,
В золоте листьев и статуй
Не стоит думать о не случившемся,
Что, мол, откуда да почему.
Задавать вопросы, искать ответы.
Нет и не будет,
Нечему быть.
Письмена ушедших цивилизаций
(«Хлопок», «Космос», «Карелия»)
Нам не понять.
Развалилась История
От новых до старых ворот:
Спит! Не развернуть ни вспять, ни вперед.
Белые не начинают
И проигрывают:
Мат!

Я родился в Останкино,
На краю земли, у корней башни.
Минус три по Цельсию,
Минус три – из грунта
Выгрызая почву – поднялся,
И вот лежу, растекаясь лужей
Как Т-1000 собираю себя
Из слюды, из слюны едкой.

Родился сейчас,
Жёлтого месяца провозвестник,
Зимы северной толкователь.
Останусь с вами на всех стягах города,
Плакатах о кредитах,
Рекламных флаерах,
Сигнах на бедрах.

Родился сейчас,
Твержу твое имя,
Как и тысячу лет назад,
На Р раскатистом запинаясь.
Я здесь остаюсь,
С тобой,
Заново собираясь.

Мы поможем всегда.
Успевайте с пяти тридцати до часу.
Вцепиться в холод стального
Поручня,
Сползти по стержню оси земли,
(Ну натурально доходишь до ручки!)
«Нажмите при вызове, мистер,
Остановите этот состав».
«Сударыня, вы очень милы,
Вы Камилла или Полина?»
«Придётся, малыш, потерпеть,
Пока я тут, мальчонка, на полу
Буду лежать».
Простите, оскорблю опрятность
Вагона – содержимым своего желчного:
Добрее буду.
Я вам – пряность этого поезда,
Вкус вам, пресным.
Польёте уксусом – останусь:
Соль земли.

Я бы поплыл прямо в рай
По этой дрянной реке,
Подготовил бы всем
Коммюнике: был мол, жил,
Там-то трудился, там проживал,
А сам бы тем временем
Дожевал куриный насвай,
Выкурил лаки страйк
И нырнул бы, распугивая
Огарей
До самых ее корней,
До дна, до ила.
Просочился бы через
Решетку на прудах.

Сказал бы Лихоборке,
Все мол, милая, швах!
Мне в Волгу да в Каспийское,
Потому пропускай меня, зая,
В Яузу. Там уж дальше
Разберусь, что оно, как.
Я бы отправил по всем
Адресам послание:
Адресат недоступен
Абонент – вне,
А потому не пишите мне.

Фары маренго у ближних ворот.
Нас не простит ни Господь Бог,
Ни его богоспасаемый народ –
Замаринованный в рассоле на утро,
Заблудший в иллюзии
Трёх сосен, двух тополей – на Плющихе,
Сказках бабушки Севастьянихи.

Потому мы заведем мотор,
Включим заднюю передачу,
Зароемся в землю по горло
И выше горла,
Чтобы не увидел Аллах
Ни блудниц, ни сыноубийц.
Закуем свои тела – в бетон,
Уста зальем воском,
Запрем гермозатвор нашего
Убежища, заколотим выходы,
Входы зальем смолой.
Пусть жить не будем –
Так хоть не умрем.

Я бы не стал говорить,
Как хороша ты, милая,
Этим июньским вечером;
Как заглядываюсь в глаза твои,
И разгорается огонь сердца
От соприкосновения пальцев наших.


Я бы по привычке рассказал лучше
О военном мятеже,
О сутяжности власть имущих,
Вялости предержащих,
Вероломности выступающих.
Что там у нас ещё в списках?


Но даже при угрозе
Окружения столицы
Непоколебимой моей
Родины, в условиях блокады
Белокаменной твердыни
Отечества моего –
Отчего-то думается
Лишь о тебе,
Дорогая, о смехе твоём
Хрустальном:
Рассыпается кристаллами
По бессмысленности
Новостных сводок.

Проходя по Липовой на Зарожники,
Стаптывая сандалии на набережной
(Волны, песок и камни),
Знающий следовал маршруту
Безукоризненно:
Дом Утешения, Ольховая, Застуженная.

У берега под мостом
Попросил он рыбаков глазами
Да пачкой понадкуренной «Нелжи»,
Чтобы перевезли на тот.
Проходя по пересечениям улиц,
Взбираясь на холмы,
Знающий нынче нем:
Стоит минут по пяти,
Ни слова не говорит.
Губы шевелятся, будто хинди
Или иврит.

Затем Знающий кланяется
Немногочисленной публике,
Продолжает путь.
Сегодня этот народ
Не нуждается в проповеди,
Довольно слов без того.

Совет комиссаров ордена
Святого Христофора
Принял решение:
Выдвигаться в квадрат
«Альфа-Центавра».
Алебарды, мушкеты, обозы с Привоза –
Всё здесь.
Дождались команды.
Готовятся разбираться со спутанным,
Находить общий язык – с рыбами
Белого моря,
Отогревать вечную мерзлоту
Ямала,
Открывать замки класса «Дэ»
Шпильками и заколками.

К кулевринам добавили слова
(Краска на них топорщится
Ржа – колосится):
Справедливость, честность,
От каждого – каждому.

У нас же на Альфа-Центавре –
Ничего не меняется:
Луга цветут, фонари – горят,
Поля – ширятся.
К нам не пройти песиголовцам
И по самой широкой
Дороге, из жёлтого кирпича,
Не проломить невидимых стен
Нравственную сталь.
Благоденствует наша
Обитель!

Забор – высок. Стена – высока.
Запри замок свой, не впуская к себе
Ни великих, ни малых сих:
Толку ни от тех, ни от других.
Вдыхая хвою своей
Курильницы – не выпускай
Воздуха благословенного – вовне.

Этой войне продлиться – месяцы,
А тебе тут жить – годы,
Умирать – дни,
Так что не торопись с выводами,
Дружок. Если уж что
И предпринимать –
Так это – обустраиваться на дне,
Нанимать за крышки – водоношей
(Они – кристальную, ты им – блевоту),
Потому-то и ходят
По зараженным кварталам
С медными коромыслами.
Не обременяя смыслами
Плечи свои хрупкие,
Хрусткие хребты.

Так что и ты, дружок,
Не мельтешил бы.
Закрой окно – одеялом,
Дверь – баррикадой.
Так оно как-то потверже,
Да понадежней.

Глуше угла – не найти.
Я расскажу, как ко мне прийти.
Выберите самый населенный город
Самой малонаселенной страны.
С какой стороны не зайти –
А все подветренная, вот незадача.
Как во время дачи
Показаний, говорю свой адрес четко:
Найдите север на карте,
Иными словами – идите от Крепости
Да по Горького, пока не увидите
Нагромождение зданий
Напротив большой воды.
Далее сверните по маленьким улицам –
Вниз.
Зайдите за Пакгаузное,
Да по Дзержинского.
Держите курс верно:
Северо-запад,
Пока не упретесь в двор,
Ограниченный многоэтажками
В небо. Под землёй –
Шум реки.
Откройте дверь в подъезд,
Код не нужен: дерните посильней.
Ключ, три поворота,
Выдох, вдох, открыть
Комнату. В ней вам –
Быть до конца Земли.

В преддверии безусловной,
Безоговорочной капитуляции
В сводках победных реляций
Сладко дремлет столица,
Но, как правило – не засыпает.
Готовясь к торжественному
Солнцестоянию, не заходят
Светила над Москвой:
Ни на Западе, ни на Востоке
Не падают за горизонт
Имперского величия.

И, не чувствуя запаха
Пороха и гашёной селитры,
Гасятся поллитрой
Водки и "топоров" понемногу –
Коренные обитатели
Бирюлева Восточного да
Северного Тушино.

В центре же – расклады иные:
В роскошных барах по бокалам
Разливаются апероль с совиньоном,
Хохот звенящий рассыпается
По бриллиантам коктейльных
Платьев, от люстр хрустальных –
Отражается, остаётся губной помадой
На воротниках рубашек.
Только и тем,
И другим учесть бы:
Канавы стекаются отовсюду
Мутной, протухшей водой
В Москву-реку с Яузой.

Тем же, кто принимает на себя
Аскезу неучастия в этом
Достойнейшем празднике жизни,
Рассуждающим из келей малых,
Делегатам коммуналок на Окружной
Не следует ни гордиться, ни радоваться.

Смирение здесь – напускное,
Времена – Дионисовы,
Так что вы не стесняйтесь, пожалуйста,
Присоединяйтесь к празднику искренне,
Искореняя тоску!
Покутим напоследок
Перед
Победой!

> «Стать, дурного себя за редкий кустарник выдав,
> Просто частью многообразия видов».

Головне питання – як то ти опинився тут?
Спека липнева у калюжах випалює бруд.
Хтось одружився, когось вже понесуть
На цвинтар, хтось заливає
Паливо у ліхтар,
Вже другий лицар – приїхав був.
А ти – ще тут, серед цих дерев.

Порядок денний стверджено
У приміському автобусі.
Відповідаємо запитові:
Чом ту єсьмо? За чим
Спостерігаємо уважно,
Не торкаючись жодних справ?
Не вступаючи до лав
Революціонерів?
Ґавою на гілці палимо,
Радимо іншим,
Собі то ж – зась,
Чомусь.
Їмо – без смаку,
Кохаємось – без кохання.

Підбиваючи підсумки засідання,
На під'їзді до міста,
Прошу панства повідомити,
Де видають
Час і натхнення:
Дуже доречно мені то є.

Дожидаясь то ли второго пришествия,
То ли афтепати факельного шествия,
Или же страшного суда –
Лягу на перекрёстке
Октябрьской улицы и Марьиной рощи
Третьего проезда.

Расслаблю мышцы, расправлю крылья
Спины, ноющие, потрёпанные перья.
На прохладном асфальте мне морской бриз причудится,
От крови в носу, железом по луковицам обонятельным.
А по гальке асфальта стекать с меня будет
Усталость, кислым аденозином –
Как с туши свиной капать – в песок.

Если бы я мог – то встал бы тотчас,
Но все же остаюсь здесь,
Расправив звездой конечности,
Хоть, конечно, этого дождя не хватит
На сколь-нибудь стоящую волну,
Чтобы на ней лежать-качаться.

И пусть каждый нажимает на тормоза,
Кто меня увидит на перекрёстке,
Вдавливает педаль – в пол.
До полуночи мне – не встать.
Я здесь – утёс.
Я – утёс. Здесь.

Для того и построены верхние этажи:
Люди в них живут не по лжи.
Курят «Нелжу», выкидывают окурки в «Пеле»,
Если и пьют – то «Талку», да не закусывают,
Хотя пить там – без толку,
Как ни кружи.


На этих этажах –
С третьего по восьмой –
Говорят о том, что жизнь стала сложной,
Хотя казалась простой,
Думают о том, как уехать
В Пушкин или Зеленоградск:
«Все равно здесь ловить нам нечего, –
говорят, –
Там мы будем снимать маленький особняк,
Или бунгало на берегу Балтийского,
Если лето.
Будем читать мертвых поэтов,
Крыть на чем свет стоит
Маяковского,
Почитать Бродского как Анубиса:
Куда-то он нас отведет?
Лёгкими ли найдет
На своих весах?»


И так обо всём они говорят
С полуночи до утра,
Называют странные места,
Совсем не Останкино, не НАТИ.
«Где бы найти город себе по нраву?
Чтобы счастье и корабли,
Чтобы там мне тебя любить,
Одним словом, совсем не тут».
Но только лишь говорят.
Никогда билет не берут.

Велика страна моя, родная,
Нет у нее ни конца – ни края.
Ни неба, ни рая в ней, милая,
Не предусмотрено.
Ада тоже, впрочем, не предполагается.
Так что, располагаемся
В купейном поезда
«Таганрог – Анадырь»,
Или, там, «Москва – Хабаровск».


Вагон повышенного комфорта,
Так что едем изучать бесконечность,
Поскольку границы РФ – не заканчиваются нигде.
Едем, дорогая, доказывать аксиомы,
Подтверждать истину в пяти инстанциях,
(Банк, собес, жилищная инспекция).
Намерены искать
Доказательства очевидного.
Ну, все, как мы любим.


На перегонах и станциях,
Вокзалах и площадях
Будем курить, солнышко:
Ты – «Тройку», я – пропиленгликоль.
Под колесами нашего поезда
Соберется вся соль земли.
Не доставай билет,
Не снимай чехла с паспорта:
Не пригодится.
Границы – не заканчиваются
Нигде.

Напишу в письме к одной из своих любовниц:
«Дорогая Карина, повторяюсь все чаще прочих.
Я всегда выделял тебя среди многих,
И потому держу в курсе:
На Марсе всё так же безлюдно,
Воды не найдено, а лунные моря
По-прежнему уступают твоим глазам.
Что до венерианских впадин –
Прошу сообщить в ответном письме.
Я же, если помнишь, нахожусь в зыбком песке,
Как и ты, впрочем, только боишься,
Милая Карина, признавать очевидное.
Сообщаю: у песков нет дна, и на поверхность земли
Можно выйти, лишь утонув.

Уведомляю тебя, что на месяц уйду в затвор:
Март создан для того, чтобы не казать носу на двор,
Не выходить вовне в отсутствие
Монмартра над головой, шампэлизэ – под ногами.
Признаю: твой кредит поцелуев, мне выделенный,
До сих пор не погашен, поэтому
По истечении месяца приглашаю тебя
К обсуждению деталей.
Полагаю, мы проведем вместе
Около недели.
Соскучился по тебе, милая».

Не вставай: попроси салфетки и чай,
Закажи доставку из вагона-ресторана
Овсяной или, там, манной каши.
Ещё слишком рано для вертикального.
Положение обязывает возлежать,
Пребывать параллельно
Железнодорожным путям,
Глядеть на рассвет над Лихой
Или закат в Ожерелье,
Отворачиваясь от скорбного ожирением
Соседа. Глотай глицериновый дым
С ментолом: в нашей «Желтой стреле»
Позволено – маршрут кольцевой.
Короткие перегоны: Бескудниково,
Кожевники, Каланчёвская.

Поворачивайся на левый:
Можешь смотреть на поля, колосящиеся
Пшеницей, на Дону – баржи,
На Москве – теплоходы.
Поворачивайся на правый:
Проводы и восходы,
Толки да пересуды.

Закрой глаза: это всё –
Пустое. Ненужно и бестолково.
Столько в голове, что и за сотню
Лет – не вспомнишь.
Закрой глаза – и увидишь
Самые сладкие сны, весну
И каштаны, башни и скверы,
Идеально белые склеры
(Переключил машинист
Стрелку).
Вставать ещё рано
Слишком.

Солнце заливает комнату, заливает настойчиво и беспощадно, а вокруг пусто: беспорядок мог бы дать опору на себя, на ненужные вещи,стать розовым шумом водопада.
Но в комнате пусто, и листы хартии становятся антипсихотиком, резистором для рекуперативного торможения, тумблером Turbo на 386, аминазином, если бы мы пролетали над гнездом кукушки. Но мы летим над Уралом, и я не вижу шпилей Екатеринбурга, как не видел собора Солсбери, я не вижу ни тайги, ни тундры.
Только вода и воздух, воздух да вода, и вода тщится излиться на землю и почернеть, стать сизой от тургора и пасть.
Но не знает выхода.
Между водой и воздухом тройной стеклопакет иллюминаторы, сопротивление ионов и слабого взаимодействия.
Но я знаю, знаю путь для воды. Я открываю кран смесителя, и, повинуясь закону сообщающихся сосудов, гидроксид водорода безутешными струями смывает с меня щелочи и тревоги и устремляется к земле через сливное отверстие (Неоправданная pocкошь уже в шестидесяти километрах отсюда).

Шум за окном, шум, который должен бы успокоить меня, должен быть чистым, но нет, шум раздается в голове напалмом, и думает, думает, отдаляется от меня, становится sui generis, дифференцируется. И кто мы, стоящие на исповеди перед чашей – мытари или разбойники? И кем нам остается быть, кроме как мытарями, потому что разбойник должен иметь дерзость убивать, у нас же такой дерзости не осталось: ищем, да не находим. И кого примут за Вратами: мытарей или разбойников? Кому страх, кому смерть?

И если бы ворота могли открыться, если самое далекое из морей, лишь прикоснись я к нему пальцами, к ледяной глади, понесло бы меня по константе, а все путешествие заняло бы немалый срок в 0,15 секунды (ноль целых пятнадцать сотых секунды) до Гваделупы, то вопросы, по крайней мере, географического свойства были бы предрешены, но нет, Врата закрыты, a xaoc растекается по дорожкам, по сельским тропкам посреди Города-на-Углу, и мир предлагает делить себя на белое и зеленое, на тень и цвет. И в этой предрешенности детерминированного хаоса я надеваю куртку «Аляска» (ноль целых три десятых секунды) и иду к морю.

Что будет, если станешь
Совсем пустой?
Не мертвый и не живой,
Чёрствой корой покрытый
Одной промозглой весной.

Выскоблен будет гной,
Сожжён сухостой,
Смолой законопачены
Чаги, паче чаяния раскрывшиеся
Пастями на тебе.
В ненастье, в бурю и снег
Мох будет тебе — мех.
Журчанье воды — смех.

Как заполнишься?
Кем родишься?
Пророком станешь – молчать,
Градоначальником – разрывать
Камень корнями,
Левитом если – ветви воздевать
Небу. Как бы то ни было –
Возможностей не вагон.

Довольно дурной прогон,
Да другого гнать не дано.

Вы вот читаете за стопкой водки
С солёной селёдкой — с фронтов сводки,
Передовицы газет,
Публицистический бред.
А я вам скажу: здесь перемен нет.

Все по-прежнему:
Вешние воды прорывают осаду
Льда и холода.
Соседи ищут овчарку Багет
(Все нет ее на районе,
Перебежала речку — да в Химки)
Курят в халатах аксакалы
Северного нашего аула
После взятых штурмом
Сахарных полок
Накануне подорожания.
Метилксантины все так же
Вызывают подагру и
Расширение бронхов,
Но соседи предпочитают
Вещи попроще.

В конкретно взятой
Географической точке
Все ждут почек на ветках.
Хотят захлебываться
Апрелем до отторжения,
Чтобы через поры на коже
Города выходил:
Паром градирен да котельных.

Пока же — кормим уток
На Лихоборке-реке,
Нарекая себя наблюдателями
Предпоследних времен
И строителями внешних стен.
Здесь все по-прежнему:
Перемен нет.

В окопах под Сумами
Или на солнечном Бали
(Изучают сейчас вопрос принадлежности
В летописях)
Будь проще: завали валиум,
Ну или что там найдешь в подсумке,
Голову запрокинь
И попробуй наконец понять
(Может, геополитические перемены
Помогут в таком простом осознании).
Нет ничего: ни бедности, ни богатства,
Ни статуса, ни страха. Иллюзия.
Голод – по блуждающему от желудка,
Ужас – от надпочечников симпатической
Системой будится,
А если увидел симпатичную на улице весной –
Тут работает нерв срамной.

Ты – просто функция.
Набор связей в жирном студне
Внутри черепной.
Не о чем беспокоиться
Нечего стыдиться, нечему восторгаться.
Набору электрохимических сигналов
Этого не пристало.

Из всего, что помнится
Этой бессонной ночью
Вспоминается о тебе сначала
Почему-то именно это.

Мы с тобой в августе,
На лежаках смотрим на воду
(На другом берегу — Албания),
Говорим о том,
Как все ещё впереди,
Как дальше
Мы будем жить вдвоем:
Обустраивать общий дом, расклеивать постеры
По комнате,
Передвигать мебель:
В каком месте будет стол, а где кровать,
Где поставим кресло
И как наконец-то сможем
Без оглядки на всех
Засыпать вместе.

У тебя янтарные волосы,
Выжженные на солнце, веснушки,
Капли воды на лице,
И в меня будто лиру встроили:
Вся душа постоянно поет.

Это потом буду долго думать,
Искать момент, когда все не так пойдет.
Когда мы начнем недоговаривать
И молчать в становящейся тесной
Комнате.
Когда мы будем в разное время ложиться спать,
И я, засыпая, буду поворачиваться непременно к тебе спиной
(Единственное, за что до сих пор я себя виню).

Это потом буду пытаться понять эту химию
И психологию, найти способ все починить,
Найти точку, где мы стали недостаточно
Друг друга любить,
Где надломилось что-то,
И какой нам тут нужен скотч.

К каким докторам обратиться,
Чтобы могли помочь?
Чтобы вылечили это "мы"?
Чтобы не "ты" и "я"
Отчужденные вместо "нас".
И каков вообще в данной ситуации
Шанс?

Старался я уловить,
Как из любовников превращаемся
В сестру и брата
В приятелей и друзей.
Через какую щель теряется что-то,
Что делало нас родней?
И какой мне взять клей,
Чтобы схватилось, да поскорей?

Когда мы все же расстались,
(Не без попыток сойтись) —
Я думал об этом ещё.
Думал, думал и думал.
Ответов я не нашел.

Даже под анестезирующей землёй,
Которая должна собой,
Своей толщиной
Многометровой,
Шумом колес метро
Заглушать сердце,
Боль купировать,
Убирать,
Когда вспоминаю
О декабре —
Все равно её чувствую,
Глухо и тупо, правда.

Тогда мне двадцать семь,
Тебе двадцать шесть,
Мы шагаем с рюкзаками и чемоданами
По брущатке,
Бывшей Демократической
Республики,
Смотреть достопримечательности.

Вселяемся в хостелы и отели
Полупустые, немного чужие,
И от чужеродности этой,
Становимся вместе родней.

Да и вообще, через пару дней
Появляется какое-то непонятное "вместе":
Мы ведь неразлучны
Двадцать четыре на семь
В этой поездке,
И оба кажется, совсем не против
Этого единства нового.

Постепенно становится привычным
Держаться под руку
(Вроде как, чтобы легче идти).
Потом, когда под руку неудобно,
В толпе — за руку тоже
Нормальным становится.

Взаимные уколы и упреки
Шутливые становятся все более приятными,
И статус бывших приятелей
Растворяется, становится неактуальным,
Ничем при этом себя не заменяя,
Оставляя зияющую пустоту.

И вот тут-то нам приходится,
Как слепым котятам
Решать, что можно, а что нельзя,
И как увеличивать список первого.

Первыми робкими попытками,
Под предлогами
("Ты замерзла") обнимать сзади,
Из-за шума шептать что-то на ушко
Непременно важное,
И чуть ближе, чем нужно.

В одном из восточных городов,
Снимая уже квартиру -- представляться парой,
(Опять же, так проще).
Несложный ужин -- виноград, сыр и вино.
По телевизору -- старая музыка,
На двуспальной постели -- граница из подушек,
(Сброшенная во сне на пол).

Говорим обо всем,
Смеемся от того, что узнаем все песни
Из телевизионной подборки
(Восьмидесятые, девяностые)
Говорим, что раз так -- уже слишком старые,
Радуясь тайком своей молодости.

В конце концов засыпаешь на моей груди,
Устроившись поудобнее
И я глажу тебя по волосам,
Пока ты спишь
(Мне-то не спится).

Уже после границы, в поезде,
В креслах сидячего,
Убрав подлокотник ненужный,
Мешающий быть так близко,
Как хочется —
Задаешься риторическим,
Моя ноябрьская,
Слегка поднимая наши руки сцепленные:
"Ну и что нам вот с этим делать?"

В вязком кресле
Автобуса,
Собравшись мыслями с сердцем и мозгами,
Устроив эдакий выездной консилиум,
Приходим к выводам:
Мне не нужны костыли да стяжки
Больше,
Удерживать разваливающийся корпус
Психики,
Я теперь дерево,
Которому по Столыпину
Дайте три месяца
И не узнаете меня
(С датировкой пожалуй переборщил,
Слишком громкие обещания)

Что же касается тебя,
Моя ноябрьская,
С глазами косули
Испуганной от стрельбы,
С волосами душистыми
С кожей бархатной и тугой,
Будто вырезанная из перламутра,
По которой с ума бы сходил всякий,
И старый, и молодой

Красивая до дуроты,
Желанная до безумия
Девушка мечты моей глупой
И совершенно не дерзкой —
Тут дело такое.

Ты же сама понимаешь,
Что дело не в письмах подложных,
Не в слежке,
Не во взаимных ожидания х
И расчетах,
и ответственности
Обоюдно-тупой.

Просто мне не нравилось
Дышать тобой,
Несмотря на прекрасный выбор твоих духов.

Мне всегда хватало красивых слов,
Делать красивую ложь,
Чтобы была, как это там говорят,
"Чувственная роскошь"?

С тобой легко и просто,
Тепло и нежно,
Да все же — снежно,
Все же чувствовал,
Что не выйдет ничего
Даже когда ещё кружились
По вагонам европейских.
Будто боялась
Лишнего мне отдать чего-то.

А я оставался,
Искал в себе это "что-то",
Чтобы хоть перегрузкой
Цветом акации
Августовским
Тебя расплавить
И растопить.

Да только когда сам на стяжках
Да костылях,
(Пророк из реанимации)
Трудно даже себя любить,
А уж тебя я точно не мог.

В темноте чужой кухни,
В двадцать пятьдесят
У меня опять крутятся образы старые
Пластинкой граммофонной,
Бракованной,
В зоне Брока́ и Ве́рнике мозга.

Если обдумать да покумекать,
Прикинуть, обмозговать,
То все получилось глупо,
Что тут мне уж сказать.

Я написал тогда что-то красивое,
Весенне-нерольное, нежное,
Написал не кому-то,
От чувств избытка,
По сущности — просто так.

Взял да отправил ей.
И так уж здесь вышло,
Что она оказалась похожа на ту,
Описанную мною, нерольно-сладкую,
Нежно-мятную,
Почти что невероятную,
Если бы точка, а не запятая в конце.

Да так оно все и было,
Как выяснилось потом.

И подумала девочка,
Что сообщение — это знак.
Что я просто слишком робок,
Чтобы сказать просто так:
«Влюбился в тебя как дурак».

Ну а я же ошибку эту
Исправить не захотел.
На той же неделе
Мы стали встречаться
У ее подъезда по вечерам,
Гулять по городу за руки,
Словно знакомы сто лет,

Говорить о том, что вокруг нас,
И о том, чего нет.
Об университете и его столовой,
О революции новой
На западе
И о том почему мне,
Не нужно присоединяться
К этой толпе буйной
С Молотовыми,
Рваться на баррикады:
Как ни крути,
Че Гевара из меня никакой.

У нее был голос низкий, грудной,
Казалось, будто все время следит за тобой своими оленьими,
Смотрит пристально: ты вообще какой?
Что там в душе твоей
Спрятано?
Зачем тебе быть со мной?

У нее были
Черные пышные волосы,
По покатым плечам — рекой,
Черные же глаза,
Как трубочная смоль,
Как от костра уголёк,
Такие черные, что никогда не найдешь зрачок.
Вся она была как маленький оленёнок.
Короткие ногти и всегда холодные руки,
Даже в перчатках.

Говорила тихо и вдумчиво,
Целовалась как будто бы в полглотка,
Будто не до конца,
Не открываясь полностью,
Не закрывая глаза.
Пахла медом и анисом,
Прощалась, не оборачиваясь.

Весной, в марте, когда уже не звал её
Гулять месяца три или два
— На этом закончим?..
Просто по СМС спросила.
Я просто ответил: «Да».

Когда кружишься по Москве,
Как лист осенний кленовый,
Круг за кругом по кольцевой надземной —
Понимаешь: нового ничего нет.
Всё всегда одинаково.

Сначала долгий, на две или три
Секунды дольше, чем нужно
Взгляд. В сердце укол — как яд.

Потом — отвернуться. Ничего же не было,
Никто ничего не заметил, нет,
Что вы!

Осторожно приглядываться друг к другу
Пару дней,
Обмениваться вежливостями,
Незначащими словами,
Услугами, подчёркнуто нейтральными.

Потом, когда все мы в поход —
Будто случайно,
В горах Македонии
Взять ее за руку,
Помочь преодолеть уступ
И так и не отпустить,
Удержать в своей,
Не чувствуя сопротивления.

Вот и все, вот и негласный договор
Подписан.
Говорить можете продолжать
О погоде и кино,
Это уже все равно,
Уже незначительно:
Теперь вы вдвоем.

Теперь вам разрешено
Сбегать ото всех гулять
По ночному Тивату,
Любоваться закатом
Над озером,
Сидеть в кафешках на самом берегу
Непременно держась за руки,
Касаться волос и лица,
Улыбаться уже знакомому официанту,
Петь песни в ночном такси,
Возвращаясь заполночь.
Заполнять дни друг друга
Собой.

Вам можно уходить на всю ночь
Любоваться луной
В чьей-то полузабытой беседке
На пляже,
Лежать в обнимку на песке,
Пока не рассветет.

Потом вы поймёте все же,
Что слишком разные,
И вместе скорей чем легко — тягостно.

Она на прощание отдаст
Кольцо серебряное из Индии
(Снимет с тонкого большого)
И больше вы не увидитесь.

Пишу как всегда,
Когда в душе наступает
Весна и мир,
Записками даже
На локтях и запястьях,
Проездом, пролётом.

В поезде "Москва — Владимир"
(Уж прости, предпочитаю
Поезда — самолётам)
Я отворачиваюсь от
Окна,
От спящих лиц и сумок,
Отвлекаюсь от тряски
Вагона и шпал.
Надеваю маску для сна:
Темнота.

Закрываю глаза.
Оказываюсь в парадоксально
Прекрасном месте Земли.
Среди зимы — в июньском лете:
Наедине
В твоём кабинете.

Смотрю на бейджик белый
И повторяю про себя
Твое имя,
Как скороговорку,
Чтобы потом не забыть.
Чтобы найти.

И мысль уйти отсюда —
Бессмысленна и преступна:
Выйдешь — так не вернёшься!
Хочется сидеть здесь ,
Слушать твой голос,
Слушать, как ты смеёшься,
Как тонкими пальцами
По клавиатуре — тщетно,
В глаза твои лучистые
Смотреть
И говорить, говорить...

Из жестокой двери
Резкое:
«Извините, можно?
Мне только спросить...»

На высокой горе
Между двумя сторонами Которского
Залива
Который раз просыпаться,
Глядя на рассвет со стороны
Моря Средиземного,
У церкви старой, в которой лишь гроб
На случай, если кто-то из малочисленного населения
Окрестных умрет,
Да веточка апельсина в двери.

Как ни говори,
А было бы неплохо,
Но я здесь,
В подземелье шумящем
Прислушиваюсь к собственным
Шумам и искажениям,
В ганглиях и ушах
И почему-то в моей голове
Появляешься ты.

Октябрьски-незнакомая,
Странная и отличная
От всего мне известного.
В юбке клетчатой,
Толстовке мешковатой,
С каре на пол-головы,
Ракушкой в мочке.
Глазами смеющимися.

И мы целуемся тут же,
На одной бесчисленных платформ этого
Города,
Да так, что дух захватывает,
И сердце намеревается
Суэцкий канал высушить.

Идём, как ни в чем ни бывало
Покупать тебе кисти и ватман,
Говорим о разном,
Разные до полярности,
Но мне как ни странно,
Легко и комфортно.

Ну а потом
Ты приезжаешь по пятницам и четвергам
Когда нет пар,
Вся дивная и незнакомая,
И от того ещё более притягательная.
Заходишь.
Смотришь мне в глаза молча
Минуты три.

Всегда начинаешь с ракушки,
Чтобы проще было за мочки кусать.
У тебя два пупка,
Сладкая шея
С запахом ванили и чабреца,
И я не чувствую часов,
Не нахожу слов.
Голос, обычно грудной —
Как у сирены морской.

Хочешь, чтобы тебя обнимали
Крепко
Во время сна.
Странная,
Чудесная и недолюбленная
Жутко.

Прижимаешься к плечу моему,
В электричках и поездах,
С улиточкой в мочке уха.
Самая живая из всех.

Перед апрельским снегопадом
Средней поздности вечером
Я вспоминаю май итальянский,
Жаркий,
Двенадцатилетней выдержки,
Как купленный в Будапеште
Тогда токай (местный белый кагор),
Не выпитый до сих пор.

Мы с тобой отрываемся от экскурсии,
Идём своим курсом в какой-то
Торговый центр под Римом,
Просто так, от делать нечего,
От взрослых отделаться.

Не сговариваясь,
Пропускаем твоих подружек
Вперёд
И идём уже вдвоем,
Иногда касаясь друг друга
Тыльными сторонами
Ладоней,
Будто случайно,
Будто должно так быть,
Переплетаясь мизинцами.

Тебе четырнадцать, мне шестнадцать,
Ты в восьмом, я в десятом,
У тебя короткие русые,
Голубые с зелёным оттенком
Глаза,
Маленький острый нос,
И имя, которое не сократить никак.
Потом ходим среди холодильников и утюгов,
Бесцельно, болтая беспечно,
Уже не таясь,
Держась за руки теплые.

В кемпинге на берегу Тирренского
Моря играем в компании в бутылочку
(Извечное развлечение всех подростков и дураков)
И я стараюсь понять физику этой странной фляжки,
Чтобы выпало на тебя,
Да и ты, кажется, занимаешься тем же:
С тобою всех слаще.

Прячемся ото всех подальше,
(Время свободное)
В тонущем городе
Святого Марка,
Где голуби на площадях
И гондолы в каналах.

Улица узкая кончилась
Прямо у воды.
Тупик.
За руки держась,
Целуемся неумело,
Мешаясь друг другу носами
(У тебя немного шершавый),
По-настоящему, по-честному,
Безотрывно.
И времени у нас вдвоем побыть —
Десять минут.

Потом нас найдут
И мы уедем
На огромном экскурсионном
В привычную Россию.

На остановке перед самым кордоном,
В Польше, где меняют автобусы,
Перед уже вроде как нашим Брестом
Ты оставила телефон на записке,
«Будем в Воронеже — позвони мне».

Но все же потерялся где-то номер
В карманах джинсовой куртки,
Да и поздно уже звонить наверное...

Об этом ведь обычно не рассказывают,
Милая моя,
На кухнях не болтают за чаем,
Нечаянно не выскакивает это
Воробьем за перекуром,
Не пишут в повинных
Перед прокурором,
И самым гуманным
Судом.

О таком предупреждают,
Мол "смотри сам",
Да "не стало бы хуже",
Да похлеще что-нибудь
Говорят, из разряда
"Выпил уже свой
Галоперидол ты?",
Записывая меня
В постоянные пациенты
Какого-нибудь "Кащенко".

Но это все чушь и ерунда,
Потому что двум не бывать,
Одной же не миновать,
А по сю сторону ничего
Страшнее этого нет:

В белградском сортире,
(На стенах облупленных —
"Kosovo je Srbija, kurva ti jebena!")
Изогнувшись эмбрионом,
Рождаясь наоборот,
Выворачиваться навыворот,
Из пустого желудка
Каталитически
Исторгать желчь
И соляную кислоту,
Пытаясь выбросить из души
Эту черноту едкую,
Сладковато-мертвецкую,
Что разъедает тебя
На щелочи и основы.
Но с соляной она не идёт,
Комом в горле, жабой болотной
Будет душить.

И ты отползаешь, изможденно
Осознаешь очередную бесплодность
Нутра твоего.
Пытаешься выкричать это
Просьбами и проклятиями,
"Выйди же из меня,
Я даю тебе путь, мразота ты такая,
Отпусти!.."

Раскалёнными лёгкими
Прогонять сербские миазмы,
Выкрикивать слезами боль из ногтей,
Пальцев,
Почек и селезёнки,
Отовсюду, где чернота
Метастазы врастила,
Вырывать глоткой, связками
С корнем,
С мясом собственным:
Кому-нибудь — да сгодится
Яд эдакий.

С кафелем сцепляться
В пяточно-ногтевой,
Тахикардически издавать:
"Вскую оставил Мя еси?"

И если вдруг выйдет крупица
Горы этой песочной
Черноты из тебя —
Подойти к умывальнику,
Смыть кровь, пот и слёзы,
Водой хлорированной
Мылом хозяйственным
Да сказать ожидающим
У дверей моих
"Уже выхожу".

Мы будем говорить с тобой, Саша, не о том,
Кто виноват или прав,
Министр иль демократ,
Не о проблемах роста
Цен на топливо и бензин.

Мы лучше поговорим о том,
Кого стимуляторы "мажут", а кого "прут",
О том что хлеще, чем смерти,
Нужно бояться "хмурого",
О том, что бестолков "Фенибут".

О том, как в нас поселился
Этот черный противный спрут,
И как они все вокруг
Легко без него живут.
Словно нет ничего,
Словно я — гороховый шут.
Будто бы все про всё знают
И просто старательно лгут.
И ещё понять хорошо бы,
За что нам эдакий суд.

Мы с тобой, Саша, попали
В маленький скромный ад.
Здесь нет вил и котлов,
Лишь чернота и смрад.
А мы все сидим и думаем,
Как все вернуть назад.

Как склеить разломанное,
Разорванное зашить,
Какой ингибитор выпить,
Чтоб хотя бы в двенадцать встать?
Как просыпаться утром,
Если лёгким скучно дышать?

К каким мозгоправам идти,
К каким докторам?
Чтобы сделали все внутри "так".
Или может в Сибирь уехать,
К шаманам и колдунам?
Я все ещё думаю, Саша.
Подумай ты тоже сам.

Я скажу так, парень,
Я тебе вот такое скажу:
Это должно быть понятно каждому выходящему
Из спячки ежу,
Любому
Бездарю и алкашу,
Но я тебе все же по полочкам
Все разложу.

Каждую мысль возникшую,
Записывай в блокнот себе да забывай,
Подумай о них потом.
Некогда тебе с ними
Возиться,
Ты понимай.

Ты уж раз подписался на это,
Коли пьешь по утрам свои
Бело-зеленые пилюли тут, на кухне —
Знай, с ним себя так не ведут:
С ним не ноют, Ярославною не поют,
Мол мне двадцать восемь,
А за душой ни гроша.
Мне бы застыть, зарыться,
В норку, в раковину,
Не вылазить из шалаша.
Ты пойми, парень, не выйдет так ни шиша.

Здесь все так не работает,
Правил таких тут нет.
Сцепление тут надёжное,
И есть лишь гашетка "газ".

Это не новость, вот тебе "раз":
Хочешь или не хочешь, парень,
А жить тебе напоказ,
Жить на полную,
Выпивая чашу до дна,
Будь хоть потом,
Кровью,
Да чем там ещё полна.

Раз уж ты здесь, на кухне
Водой запиваешь свои таблетки
Немецкие — так
Принимай с ними
Ответственность за себя,
Не сдайся-не подведи.

Выброси безделушки-нецке,
И прочую тухлую дрянь,
Люби родных и близких,
Солнце люби и детей,
Займись своим телом,
Душой своей не старей,
Подавай нищим,
Причащайся уксусом,
Куй внутри стержень стальной,
Красивых в губы целуй.

Тут оно парень, видишь,
Эвоно как: тебе только жить на полную,
Иначе ну вот никак.
Ты ведь Прозак успокоить не сможешь,
Американскому фармацевтическому
Чуду
Не скажешь "давай уйдем,
Спрячемся,
Двери запрем".
Он же внутри, в крови
И недели две не уйдет.
Он хоть неживой и мертвый,
А будет ходить за тобой,
Просить, уговаривать,
"Выйди на улицу, дурень,
Не бойся же, поживи,
Глазом моргнуть не успеешь —
И тридцать три".

Ты его, парень, послушай:
Он мертвый, да не дурак.
Он все тебя просит и просит,
Послушай его хоть раз.
Запрыгивай, груздь мой, в кузов,
И смело дави на газ.

Лучше бы тебе закрыться,
Запереться сейчас,
Где-то на неделю, две или три,
(Вроде как на Сейшельских островах)
В собственных мыслях и словах.
Все замки — на двойной оборот,
Сломать ключи от входной,
Выходить на кухню лишь за водой,
Опасаясь заражения
Воздухом внешним,
Да в санузел — по гигиеническим
Соображениям.

Марток — он ведь каков:
Холоден!
Наденешь десять портов!
А тебе твой халат безразмерный
— рясой первосвященнической
Вполне сгодится,
Обовьется вокруг тела нагого
Ризой да хитоном,
Терновником да питоном.

Брат, на кой тебе этот март?..
Тебе бы не торопиться,
Слушать, как за окном опять
И снова снуют
Один за одним
Шестьдесят пятые
Автобусы усталые, везут
На работу и с работы
Уставших северян
В половину пятого часа,
Когда петух уже не пропел.

Взглядывать искоса на рассвет,
Накрывать черную ткань на глаза,
Избегая солнечного давления
На зрачки узкие.

Слушать скрип тормозов бессонных
На железнодорожной,
Осторожно собирать мотыльки мыслей
В стаи снов,
Освобождаться от пресловутых оков
"Сейчас и здесь", "Настоящего"
И прочей ничего не стоящей
Ерунды.

Ты бы, брат, занырнул
В глубину своих снов:
В леса и вокзалы,
Кладбища и лежбища тюленят,
Школы, до сих пор не выдавшие тебе
Аттестат,
Дома нестандартной
Планировки, инновационные,
Без кошек и жильцов, но с телефонами
Проводными,
А вместо звонков у дверей —
Там-там.
Разобрался бы, брат, что да как у тебя
Там.

Цепляйся за провод от яхты,
Воздух загони в лёгкие — да вниз:
Вылавливать жемчужины потусторонние.
Только не ошибись,
Не допусти гипервентиляции,
Не растеряй кислород.

Тебе бы брат, проснуться в апреле,
Когда отшумит капель,
Когда запах цветов и духов
Прекрасных женщин
Переплетается даже в твоём
Переломанном
Носу,
Когда почками вся Москва
Говорит о рассвете,
Когда дачники бегают весело
С кадками да плошками
У своих "четвёрок".

Проснуться бы тебе брат
Почти таким же,
Да все же другим немножко.

На перегоне «Нагатинская — Нагорная»
Отрицаю свою гору и крест.
Не подвергая себя повторному водному или масляному
Крещению,
В столице России оленеводной
Вторю стуку колёс.

Исходя на жир и оцет,
Потроха и чермет —
Думаю о тебе.

Самое важное и самоценное —
Среди волн соленых на островке
Глазами в нерабочий бинокль
Смотришь в даль морскую
И небесную,
А я — засматриваюсь на тебя:
Вся такая чудесная, невероятная,
Стройная как лань синеокая.

Потом поворачиваешься ко мне
(Волосы русые развевает ветер):
Посмотри мол и сам.
И не дожидаясь ответа,
Целуешь в губы.

Сотни твоих ароматов —
Телесных, цитрусовых, шоколадных —
Вцепляются в мои хеморецепторы,
Обнимают окситоцином
(Так ведь ты говорила?)
И я пьянею,
Как шестнадцатилетний
От столь манящей тебя.

Ещё приходит в голову мою проснувшуюся,
Как мы с тобой, слишком поздно проснувшись ранним,
Бежим зимой на поезд,
Продрогшие от застарелого
Одиночества и минуса за бортом.

Потом сидим в двухэтажном вагоне
Будто вдвоем, будто бы сплели облако из сладкой ваты
Вокруг и никого
Рядом, кроме
Тебя.
Руки переплели плющом,
И ты так обнимаешь,
Что внутри у меня
Расцветают цветы,
Сады оазисные,
Раз в пятилетку дающие свои
Плоды.

На перегоне «Бибирево — Южная»
Думаю о том, что хотел бы все же
Любить тебя,
Моя родная, моя хорошая,
Да только не знаю уж как
Больше.

На улице темная ночь
(Как у Марка Бернеса),
И все никак не пойму,
Бесшабашный ли я
Повеса из девяностых
В малиновом пиджаке
Или весь в белом
Санитар из двадцатых
С эмульсией в рюкзаке.
И если сейчас пойдет ливень —
Увижу ли утром свое отражение
В выбоинах на земле.

Сентябрь горит, светит и молится
Осень вперед ведет под руку.
В половину первого, помешивая
В кастрюле рукколу правой,
Левой переворачивая календарь —
Задаюсь вопросом :
Каким считать этот месяц, сентябрь?
Седьмым по Цезарю
Или девятым по русским царям?
И сколько, таким образом, остается нам до конца
Года, и насколько
Остатки эти
Будут пригодны
Для возделывания себя?

Ну а пока ясного ответа
Не нахожу,
Кроме
Самоценного срока
В три месяца осени.

Что ж, предыдущее перечеркиваем.
Подумаем о другом.
Ну например о том,
Что лучше:
Мечтать перед сном
О заветном и страшном,
Стоять на катамарана
Корме, смотреть на гладь озера,
Сладко думать, что все это
Здесь, во мне. Иллюзия.
Сказка. Выдумка.
Ни неба нет, ни воды.
Бояться. Стоять у озера.
Смотреть на него с кормы.

Или поддаться действию
Гравитационной волны?
От кормы оттолкнуться
Ступнями,
Макушкой достать воды.
Солдатиком на три метра
(Застывая в полета мгновении)
Уйти под озерную гладь.
Барахтаться. Не дышать.
Секунда. Вторая. Третья.
Небо. Город. Корма.

Так что же острее и лучше?
О чем бы мне помечтать?
Не знаю.
Пятнадцать минут второго.
До завтра.
Мне пора спать.

Вдыхая воздух леса,
Выдыхая дым
Газет, пароходов, заводов
Москвы — думаю:

Насколько еще
Хватит меня?
Как долго буду тратить
Кредитные тридцать сребреников?
(Не влезая в долги,
Вылезая из логова за границы
Свои и мира —
В Галичину или, там, в Черногорию...)

Где взять столько красной глины с Голгофы? —
Латать пломбы в кариозных,
Залепливать нервозные прорехи в груди.
Чем разгребать
Груды воспоминаний —
Совковой или штыковой?
Посоветуй!

Насколько еще мне — серого топлива?
На таких-то оборотах
Крутиться мотором,
Вертеться юлой,
И можно ли раздобыть да долить
Теплого золота в баки?

Быть ли бакенбардам
Или бриться наголо?
Долго ли нагло улыбаться
Завистникам в лица,
Их принципы выворачивая
Заподлицо с углами плинтуса?

Долго ли смеяться от счастья
До кашля блевотного?
(Воздух потом заглатывать ртом,
Как будто отравлен табаско).

Быть ли безродным баском
Или своим в доску Иваном?
Долго ли еще будут
Целовать меня
Сероглазые,
Упругие и прекрасные?

Не напрягайся особо.
Закрой глаза.
Вдыхай лес и ручей,
Лед и глазурь — выдыхай.
Найдешь мне ответ — отвечай.

Николай Иванович Кондопога
Относился к себе
Исключительно строго.
Одолеваемый себореей
И язвами в свои тридцать восемь
Каждое третье воскресенье
Он вставал в семь утра,
Тратил пять минут на разминку,
Семь на зарядку,
Остальные минуты
Распределял так:

Отдраивал свое тело мочалкой
До ссадин и кровоподтеков,
Надсадно кашлял, бабочкой выворачивая легкие,
Выпивал стакан
Горячего чаю с бергамотом,
Обматывал шею шарфом,
Легкое пальто — на плечи,
На ноги — кондовые сапоги.

Плача с дождем, зевая кашалотом
На прохожих,
Шел по улицам города,
Стаптывая об асфальт каблуки.

Николай Иванович Кондопога,
Волнуясь немного
Каждый раз перед выходом на манеж
На перекрестке вываливал голосом из груди
Слова гортанно:
Причудливые сочетания снов и яви
(Было, будет и может быть).

В снах Николая Ивановича притаились
Очевидные истины,
Скрытые от других.

Николай Иванович возвещал протяжно.
Он знал абсолютно точно:
Ни на небе, ни после смерти
Ничего нет.
Умирая, судить себя будет каждый:
В одном лице прокурор, адвокат и вор.
И раем, и адом станут
Секунды полураспада,
Предгниения, недонебытия,
Разрушения миелиновой оболочки.

Николай Иванович
Баритонящим с хрипотцой
Расставлял над буквами точки;
Подчеркивал, заверял:
Нет судьбы.
Нет книги живых и мертвых.
Никто не предписывал людям
Все их шаги.
(А коли есть те, кто верит в обратное —
То снобы и дураки).

Коля эхом звучал
От окрестных домов и заборов:
Будьте счастливы.
Дарите любовь другим.
Будьте, в конце концов,
Как я, Кондопога —
Взглядами будьте шире,
Относитесь к людям помягче.
С собою будьте честны и строги.

Клинописью на стенах чертил Кондопога:
При желании
Целуйте красивых мужчин и женщин,
Курите, уходите в монастыри.
Добивайтесь настырно статусов и высот
Или плюйте на статусы с высоты.
Плачьте и смейтесь,
Ничего на свете не бойтесь

Не теряйте только желания жить,
Не постройте себе острога
Бессмыслицы и тоски,
Ведь никто вам с неба не даст
Ни целей, ни смысл, ни ответ,
Так как, осмелюсь напомнить,
На небе никого нет.

Когда Кондопога вечером
Возвращался в свою берлогу,
Выжатый как лимон,
Ужаленный холодом октября,
Он обрушивался на старую раскладушку
И проваливался в пестрый калейдоскоп чудес
Разноцветных и сладких снов.
В свои тридцать восемь он знал
Цену времени и
Вес собственных слов.

Ймовірно, я дісно є
Українцем.

Ну, будую свою особисту
Премилу мені
Руїну
Щодня,
Шукаючи сенс життя
Й ксьондзів для каяття.

Сварюся із собою:
Ми зі мною лаємося
Паскудними словами.

Не знаходжу
Ту, що ми мила,
Вартого діла,
Файного тіла,
Й своєї душі.

Замість вина п'ю ґоґель-моґель,
Замість тютюна палю щавель.
Не у Куршавель я їду на шпацер,
А чомусь у Коктебель.

І засинаю чомусь я зранку,
А на заході -- прокидаюсь чомусь.
Як той степ велика Руїна
І темряви її я
Боюсь.

Здравствуй, бабуль!
Как тебе лежится там:
Тесно аль не тесно?
Как ты — в домовине,
Заколочены мы в домах своих.
Замешиваем тесто из прогоркшей муки
От весны же промокшей
Прячемся за масками и дверьми.

Самоизоляция:
Лаком паники герметизируемся,
Страхом законопачиваем щели.
На улицах патрули
Забивают каждого выходящего
Плетьми.

Вот еще, да:
Самолеты не летают, не ходят поезда,
И единственное надежное
Транспортное сообщение —
В твоем направлении.

Ты уж встреть их там, как подобает:
Блины со сковороды чтобы,
Яйца, луком покрашенные, да щи.
Прибери, помой окна
И все три замка
Отопри.

Ас-саламу аляйкум,
Моя неродная,
Пьяно-народная,
Разнородная
Стоглавая узкоглазая мачеха.

Препоясалась тремя кольцами,
Расчехлилась ввысь высотками,
Раскинулась спрутом метро
Через хребет Арбата
От Гольяново до Головина
И через стеклянный мост поезд
Несет мою душу от Сокольников
на Вернадку.

Вот и скажи, дорогуша,
Зачем тебе это надо?
Зачем выплевываешь из Садового
По сосудам
Сквозные составы имени тебя?
Зачем меня — делаешь
Эритроцитом твоим?
Для чего пасть свою распахнула
На Юго-Запад?

Скажи еще вот что:
О чем думаешь ночами,
Когда дышишь градирнями
Электростанций
И мучаешься от своей извечной
Бессонницы?

Утром же благослови меня
Переносить сапогами грязь твою
Из Тушино на Таганку,
Мешать в кашу снег с реагентом
И все это вместе — на ленты эскалаторов.

Освяти светом прожекторов
И антициклоническим
Солнцем.
Позволь мне любить здесь
Самых прекрасных на свете,
Всем своим тахикардическим
Беспокойным
Сердцем.

Запрокидывая голову,
Прикрывая глаза,
Говоря гулко и вязко, так как
Челюсть моя обколота
Анестезией,
Языком преодолевая ультракаиновое
Сопротивление,
Расскажу:

«Александр Васильевич,
В Москве нынче весна,
И у меня ноют даже
Гуттаперчевые
И депульпированные
Зубы,
И десны отзываются на
Биение сердца.

Вы же были моложе меня
Лет эдак двадцать тому назад:
Вам несложно понять
Причины тахикардии,
Приводящей к такой
Клинической картине.

Не сомневаюсь:
На вас же обрушивалось то же
Окситоциновое ненастье,
Вы так же обнимали
Кого-то родного
На краю света,
И тепло чьих-то
Таких же чудесных рук
Ваши руки хранят.

Вот и подскажите мне,
Александр Васильевич,
Симптоматическое:
Чем купировать?
Что делать с этой странной
Отзывчивостью?
Что принять, коль
Кости челюсти трещат
От жара внутри?
Весна нынче в Москве,
Расцветет в январе сирень.
Ноют даже мертвые зубы
Души».

Отметая латынь,
Перечеркивая древнегреческий,
Запрещая себе иврит,
Буду говорить с вами
Хрустальными словами,
Самым легким,
Мягким как ластик,
Хрупким как грифель
Языком.

В тот день, когда стану
Пятым из вопиющих
И провозглашающих
Пророков,
Не в Сирии или Месопотамии,
Но в заснеженной Гардарике
С высоты трехсотшестидесятого эшелона,
Заменяя «шва» на «щ»
Гортанью набухшей
Возвещу:

«Нет ни рая, ни ада,
Ни чистилища, кроме тех,
Что строите себе здесь и сейчас
Из кирпича обожжённого
Своих душ.

И когда ты умрешь,
С собой не возьмешь
Ни дамасский нож,
Ни сокровищ,
Лишь свои злобу и ложь.

И любимые тобой
С тобой туда не пойдут:
Оставь их здесь.
Перед отъездом далеким
Оставь также
Ненависть и спесь.
И ушедших нигде не найдешь,
Кроме своих снов.

Подтверждая слова предшественников,
Утверждаю:
Не знаю порока большего,
Чем уныние,
И жажды большей,
Чем отдавать и любить.

Заповедую избегать
Воровства и убийства,
Искоренять из сердец своих
Скорбь,
Наполнять же их
Светом и радостью.
Завещаю каждому жить».

Зимней ночью
(Близко-близко)
Вдыхаю разрежённый,
Выдыхаю седой
Воздух.

Ладаном дыхания
Окуриваю твои
Волосы.
(Лимон и нероль —
Их естественный
Запах).

Мало-помалу
Избавляюсь от ваты
В ногах.
Бросаю взгляд
На твои ногти:
Их цвет — золотой.

Меха легких растягиваю,
Задаюсь риторическим:
«Почему я тебе доверяю
Все свои подводные камни
Практически?
Почему засыпаю рядом
Глубоким и теплым
Сном?»

Надламывая ножку бокала,
Оставляя точки без «Ё»,
Разбавляю твоей рукой
Красное вино — водой.

Выдыхаю
Разреженный и седой
Вдыхаю
Лимон и нероль.

Мне всё равно, откуда
Писать тебе письма:
Между Шандау и Брно
Или из Уссурийска;
Из теплых Ковно и Ровно
Или из снежного Бийска.
Все равно ведь
Почтальон в сапогах высоких
Донесет исписанные листы
До адреса твоего.

«Дорогая, нелюбимая А.,
Если хочешь, можешь мне рассказать,
Как твои дела:
Стучит ли по крыше вода?
Так же ли скрипит
Такелаж в порту?
Так же ли много уксуса
Добавляешь в еду?
Впрочем, можешь всего этого
Не говорить, нелюбимая моя А.

Что же касается меня,
Я все так же беспробудно
Пьянствую,
Пророчествую на углах дорог.
Слог за слогом чеканю языком
Имя твое перед сном.
Всем своим существом
Стремлюсь на край круглой Земли.

Я знаю, как рассыпаются
По подушке твои
Волосы.
Все обертона твоего
Голоса
Записываю серебряным метрономом.
Тетраграмматоном записываю
Имя твое на песке —
Его смоет сейчас
Морской волной.

Если бы оно было иным:
Сложным или простым,
Индийским или якутским,
Вычурным или куцым,
Я бы скрутил из него
Папиросу
Да отдал бы горцам.
Всего тебе доброго,
Солнце мое,
Сильно
Нелюбимая моя.
Не люблю, но целую.
Твой Я.»

Когда листья опали,
Но снег еще не выпадал
Я выходил на перекрестки
Трех лисьих дорог, мох зеленый
Сметал со статуи стальной
Ленина. Левой благословлял класс рабочий,
Правой — патрициев.
Косноязычный заика
Слепой — проповедовал:

«Плачь же, рыдай,
Чувствуй себя живой!
Счастье и боль вспоминай.
Губы кусай. Ай-ай-ай!
Пускай. Выдыхай воздух горячий,
В легкие заправляй ледяной.
Ой!
Не будь пустой, холодной — не будь.
Колени коли зубочистками,
Коль по-другому не получается
Чувствовать.

Плачь же! Можешь волосы красить в мадженту,
Ногти красить в циан,
Опаздывать на «Сапсан».
Легче будет. Рыдай.
Посуду — бей. Кричи,
Убегай в дождь, в ночь.
Можешь протыкать мне вилкой
Ладонь, если это может помочь.
Мне для тебя не жалко
Самых едких обид.

Кричи на все поле,
Насколько хватит груди.
Выплевывай ледяной
(воздух).
Вой. Плачь. Рыдай.
Чувствуй себя
Живой».

Не вставай, Ира, лежи, и не пей.
Не пей и не кури.
«Приму» скомкай,
«Изабеллу» вылей:
Цена ей — лей.
Смотри в окно
И не думай о нем.
Ни о ком не думай,
Выдыхай тепло, заглатывай
Сентябрьский холод,
В альвеолах — лёд:
На улице чай не май.
В самодостаточности серебряных
Колец на пальцах
Помолись своим атеистическим
В седине не-рыжих
Прошлое запирай на пять
Замков, Ира.
От цвета глаз своих
Не отступай ни на пядь.
Выдыхай сентябрьский
Холод,
Тепло — вдыхай.
Лежи и не пей
Вина,
На улице ведь не май.
Не вставай.

Дорогой Марат,
Читай между строк и букв:
Всё то золото, что блестит,
Человек человеку друг,
Немые не ценят слов.

Слушай,
Возлюбленный брат:
Ни времени нет,
Ни родной земли,
И добр ли человек или зол
Узнать возможно
Лишь по золе,
Оставшейся от него.
Свобода — это неволя,
Если голову не сшить вовремя
Из осколков рождения.
Тления бремя
Преодолеть возможно
Лишь укутавшись в лёд.

Уважаемый кум и сват:
Хуже уныния нет на земле
Порока. И пока срок
Каждого не истек —
Следует петь
На вершинах Голан
О счастье,
Пока смерти ненастье
Не смыло цунами
Нас в океан.

Я буду пахнуть семьдесят пятым,
Мятой и чем-то сладким,
Сидеть на кухне, при свете торшера
Смотреть на тебя украдкой.
И если на свете есть мера —
Не знаю меры.
И если есть в мире вера —
То неконкретна,
Пока ты грешник.

Закрывая дверь кухни,
Сажусь на длинный ковер из шерсти.
Исповедую свою святость
Богам из глины —
Аллаху, Христу и Яхве.
Грехи исповедовать буду
Богам из меди —
Кришне да Ботхисаттве Будде.

Возвращаясь на кухню,
Из ящика — нож для пиццы
Достану, отрежу от времени
Треть, разделю на квадранс.
И буду носить у сердца:
Его мне хватит.

Ведь как нам всем
Профессор Однокамушкин завещал
Относительно все,
От земли до неба
И выше неба.

За этот короткий кусочек
Небесной пиццы
Мне предстоит овладеть искусством
Ломиться в открытые двери
Засыпать в три часа пополудни,
Когда не спится.
С ума не сойти, не спиться,
Купаться в холодной воде,
Запивать горячей — таблетки от головы.

Приобрести навыки
Плавить тело на кислоту,
Замечать красоту в пустом,
Заключать перемирия,
Отдавать долги.
Делить минуты напополам,
Кулаком разбивать
Фанерные стены.

Для чужих стать своим,
И дважды своим — для своих.
Для всех же — без рода и племени стать.
Взглядом изгонять
Собственные химеры.
И на всё это — квадранс времени.
Успею: ведь не знаю меры.

Вот, я приехал сюда,
За тридевять земель,
Как Емеля на печи,
Уплетая свои калачи
Преодолевая
Четыреста шестьдесят
Восемь километров,
По «эм-четыре»,
Как Джек Керуак
Надел рюкзак,
И кажется, все хохочу
Улыбаюсь да усмехаюсь

И вся то моя прыть
Хочет взлететь,
Сердце колотится,
Хочет сгореть.

Заваливаюсь сюда
Басом стены потряхиваю,
С шутками да прибаутками
Мол как вы тут,
Без меня
На поросшей камышом полянке,
И каждый здесь думает, наверное:
«Когда же ты повзрослеешь,
Парень,
Двадцать шесть ведь».
А я искринками в глазах отвечаю
И смехом своим захлёбываюсь лишь
В ответ.

Но нет,
Серьёзным я тоже быть могу,
Сброшу смеха дождевик
Полиэтиленовый.
Под ним драповое пальто
Рассудительности.

Следите за словами,
Не теряйте бдительности:
Тост мой немного дольше обычного
По длительности.

Лин, буду не в пример банален:
Счастья, здоровья, удачи,
Долгих лет жизни,
Семейного благополучия.
А теперь по пунктам,
Начиная с последнего.

В семейном благополучии
Каждый здесь может убедиться
В силу своего присутствия тут,
Разве не так?
Счастье же твоё черноволосое
Рядом с тобой сидит.

Удача тебе, сестра, пригодится.
Да только важнее удачи –
Сноровка и реакция,
Чтобы продать, например,
Вовремя
Акции «Apple», и купить — «Microsoft».
Природное чутье,
Ловкость поймать
В поле
И синицу, и журавля,
Да сделать из них рагу.
И когда шанс очевидный
Подвернулся и страшно —
Пристегнуться,
Себе самой сказать:
«Могу»,
И нажать на газ.

За здоровьем ты можешь следить
Всяко лучше моего
И все же скажу:
По утрам умывайся
Водой ключевой.
Ей же сообщай перед сном
Имена любимых тобой.
Злые же слова сообщай
Мусорному ведру
И попутному ветру:
В себе их не держи
Да желчи не разливай
На ближних.
Водки не пей.
Опиум не кури.
Вечером бегай
По набережным
И крепче спи.

Что же касается долгих лет,
Так здравницу тебе кто-нибудь ещё пропоёт.
Пророка в своём отечестве нет.

Я же скажу,
Как завещали древние:
Memento more,
Да carpe diem.
И сколько уж тебе там выпишут
Дней
В небесной канцелярии,
Столько и на всю катушку
Проживай,
Кусай время убегающее
За хвост,
Радости дня выгрызай
Зубами.

Помни о своих корнях,
Но ветвями наверх тянись.
Не мешкай. Не торопись.

Мудрости своей не теряй,
Не продавай красоты.
Тебе двадцать два и ты
Имеешь все перспективы
Достижения своей мечты.

Не сдавайся. Не оплошай.
Не бери чужого. Не отдавай своё.
Вроде бы всё.
А теперь — бокал свой опустошай.

Маючи час і натхнення,
Сповідаюсь Богові
З власної хвороби.
Запалю залізну файку
Гербатою,
Дивлячись, як ся прокидає
Перший промінь ранку.
Пів на п'яту. Додам до гербати м'яту:
То Богу кадило.
Дев'ять тому
Стояв зранку на твоєму ґанку.
Вважаючи, що
Ніщо не існуватиме
Крім цього «сьогодні»,
Й не матиме ваги.
Адже я тут, сам, читав був
Коцюбинського,
Додав до м'яти троянди.
Та зі хмар власної голови
Чую:«Одужав».

Наприкинці тижню
Поміркував би-м:
Що власне входить
До мей каденції?
Та ще: скільки-но маю
Часу?
І як би єсь до сього
Ся ставив
Сартр?
Але не буду.

Когда пройдут сотни
Недель, и позади будут
Дети, внуки, тюрьма и сума,
И деться уже будет некуда,
На кровати из белого мрамора
Будет лежать человек.

В сени прикрытых век,
Перед полузакрытыми
Глазами — город в зелени
Раскинувшийся,
Упивающийся собственной безответственностью,
Пьяный от весны,
Вдыхающий май, словно дым табачный.

А над головой его маятником — фимиам,
И голос низкий
Водой речной льется:
«Исповедую едино крещение
Во оставление грехов».

Шелест листвы висит куполом,
Снимает обязанности и пригрешения.
Брусчатка гулко отзывается от каблуков,
Своим стуком убеждает
В безусловности происходящего,
И солнце, жаркое, теплое,
Говорит о том,
Как хорошо быть
В весеннем городе,
Самим собой,
Непреходящим и вечным.

Вдыхать запах цветов,
Сирени, черемухи,
Воды над мостами,
Дышать грудью полной,
В первое из времен
После мертвой зимы.

А над ним равномерно
Из стороны в сторону
Глубиной многометровой
Прожитых дней
«Исповедую едино крещение
Во оставление грехов».

Аккордеон на улице,
Заливается хохотом,
Улыбается мужчине,
Фонтан обливает холодной водой,
Посреди жары
И весь город
Пьяный и счастливый говорит:
«Ничего не умрет,
Ничего не умрет».

Когда я стану
Белоснежным светом,
Чистым снегом
На глазах девочки
Из дветысячивосьмидесятого,
Которая будет стоять у
Здания полуразрушенного
Семидесятой школы,
Плакать и целоваться
Снова и снова
С мальчиком из седьмого "А",
Моя самостоятельность
Будет короткой:

С ресниц — паду ниц.
Жаром своего
Сердца несуществующего
Растоплю себе путь к еще теплой
Земле.

Мне
Будет позволено немногое:
Стать четким и упорядоченным
Стройным и легким, как
Сечевой стрелец,
Разбиться тысячами атомарных
Молекул колец.
Сцепиться пальцами
Электронов
С миллионами собратьев.
Полым полом наста
Стать. Ждать
Весны.

Пока же мне не нужно ждать
Исповеди и отпущения грехов
В иезуитском костёле,
После возвещения стаями бродячих котов
Весны прихода:
Память хранит убожество Монмартра,
Зверцев всё еще правит Сартра.

Козыри в рукаве
Еще не истлели,
Тело вождя ещё ходит и
Волей стальной
Собирает земли.

Мне ли печалиться?
Есть сила в руках,
Воздух в легких,
Смысл в словах.
Я — перед.
Я — над.
Предпрошедшее время —
Вокруг.

Роблячи з білків м'язи, з лайна — цукерки
Не залишаю си жодного шансу на помилку.
Веду розмови з аргентинцями гішпанською,
З італійцями італійською
Й перекладаю з обох.
Розділив си жадобу на двох:
Пив був каву «Lavazza»,
Адже тераз
П'ю віскі із паном Бельгійцем
На кнайпи терасі.
Розриваючи ланцюги
Власної самосвідомості,
До моєї власності
Наразі належать її байстрюки:
Страхи й образи.
То їм спадщини не залишу!
Користуючись лишень
Силою дієслів
Підіймаю си крила:
Вище й вище,
Понад небокрай.
Приречено: не чекай.

В городах поглощены происходящим
В снах. Синими экранами, легкими кальянов,
Почками красного и шато
Достигают отсутствия страха.
Ах! Экое достижение!
Избежать жжения
Изжоги ужаса и колик раскаяния.
Счесть себя наверху
Египетской пищевой,
Китом над планктоном,
Тигром к термитам.

Истинные же киты — в море.
Под пучиной разума
К лимбу дна опускаются,
Почитая за благо безмыслие.
Ибо знают киты, что они — исключительны.
Исключены из списка существующего.
Там пунктом номер один — море.
Ре-ре-ре — ребристыми мехами кричат киты,
Провозглашая свое небытие.
Каплями липидными, росой холодной,
Паром песка,
И более — ничем
Не являются киты.

Так и ты.
И все столицы Земли —
Конденсат Вселенной,
Частицы в районе
Статистической.
Дыши,
И легкими резонируй,
Голос Вселенной,
Выдыхая,
Произноси:

Ре-ре-ре.
Ра-ра-ра
Ро-ро-ро.
Меня здесь нет
Всё равно.

Сколько ещё вёсен осталось
Здесь?
Сколько буду дышать
Этим воздухом пьяным,
Конфетно-пряничным?
Исповедоваться на перекрестке
Улиц двух атеистов,
Просить баристу
Кофе покрепче,
Приносить жертвы
Земле: сталь — урне,
Воду — мне.

Изумрудной зеленью
Покроются ли улицы?
Цвести ли каштанам
Сирени и липе?
Плавиться ли мёду и патоке
В чреве фабрики?
Смотреть ли глазам-зеркалам
Водой в небо
Между тремя мостами?
Биться ли сердцу-вокзалу
Составами железнодорожными?

Будет ли исцелять
Наложением рук
Ветеран Анголы?
Когда станет город голым
Под натиском ноября?
Сколько нарежут ломтиков времени
Минутными стрелками
Часы ему?
Сколько времени минет-прольётся
Водой ключевой?
Я не знаю.

По старой своей традиции
Приветствую всех присутствующих.
Сестре моей
(Вашей дочери).
Семнадцать лет исполняется!
Странное слово,
Забавное:
"Ис-пол-ня-ется".
Семнадцать лет - проживаются,
Семнадцать лет - наполняются.
Об этом составе
Сестры своей
Немножечко расскажу.

Пожалуй начну со стойкости.
(Стойкостью восхищаюсь я,
Ей и приоритет)
Так вот,
В тех ситуациях,
От которых я свихнулся бы,
Поседев,
С ума спрыгнул бы —
Ты, стиснув зубы
И помолчав немножко
Шла дальше,
Плача потом в подушку.

Еще говорю:
Трудолюбие.
(Опять-таки, от противного!)
Когда мне говорят
"Нет времени"
Я ,заядлый лентяй,
Вспоминаю Лину:
Музыка, танцы,
Зачеты, замуты, флешмобы
Конспекты,
Музлитература, новые партитуры
Хор в школе,
Оркестр "Ровесник",
Поездки...
Я все-таки
Этой внутренней стойкости,
Четкости,
Распорядку
Поражаюсь.

Идем по порядку:
Улыбчивость
Открытость и человечность.
Это я , в общем о том,
Что сестре можно позвонить
Вечером поздним
И рассказать, все что на душе,
Излить и выбросить,
И спросить совета.
Она помолчит чуть-чуть
И будет тихонько со мной говорить,
Все-все объяснит,
Расскажет, как быть
А если уж я дурак, или что похлеще. —
То так и скажет
И не поморщится.

Четвертое
(В догонку к третьему)
Сейчас говорю о взрослости.
О том, что где-то в шестнадцать
Вдруг понял: ничуть не младшая.
Какая уж тут младшая,
Если говорит и чувствует так,
Что мне , как до Китая.
Серьезно.
Старшим
Себя не ощущаю
С сестрой.

Вот такой
Состав у сестры моей.
Я опустил многое,
Рассказал только самое важное.

Улыбайся почаще,
Играй на своей звонкой
Скрипке,
Расбрасывай повсюду улыбки
И радуйся каждой минутке
Своей жизни
Уже
Семнадцатилетней.

Лучше всего мне удается
Стоять между,
Находиться посередине,
Острием "золотого сечения"
Египетских зодчих
Рассекать камень
Времени
На "ныне" и "присно";
Быть передатчиком,
Медиатором,
Запятой, двоеточием,
Струной натянутой,
Между декой и ногтем.

Я мог бы стать
Служителем культа:
Связывать горний и нижний миры,
Свет тот и этот,
Дымом кадила разносить благодать,
Проповедовать и учить народы,
Через себя пропускать Бога
Евхаристией и намазом.

Я мог бы быть авиадиспетчером:
Связывать волю летящих
И возможности принимающих,
Принимать во внимание грозу и снег,
Давать разрешение на снижение,
Золотом голоса
Звучать на высоте
Десяти тысяч метров.

Мог бы я быть непосредственно посредником,
Забирать у алчных генералов эшелоны
Стальных АК-47 и россыпи патронов к ним,
Перевозить их через шесть границ
К свободолюбивым боснийцам
И злым пакистанцам.
У последних забирать
Хороший афганский гашиш,
Развозить его среди спальных районов
Ближнего и дальнего зарубежья
Для всех ныне живущих и присно
Жаждущих.
Быть, одним словом,
Посланцем смерти.

Но я здесь.
Связываю небо и землю
Абзацами и словами:
Сначала живу за себя, и за того парня,
Потом, как спущу семь потов,
Руду памяти
Перерабатываю в речь,
Меняю течение смыслов,
Приправляю эмоциями,
Выдаю потоками,
Разделяю на русла и сливаю снова,
Так, будто вы сами
Видели, слышали,
Поняли.
Служу тысячам читающих
Глазами, ушами и сердцем,
Становлюсь "независимым наблюдателем",
"Субъектом восприятия",
Атманом — Будде.
Будильником — Бодхисаттве.
И мне здесь нравится.

Пока не лечу, брат.
Ведь тут,
В этой треклятой,
Нефтяной, нагой,
С костяной ногой
Из которой и брать-то нечего,
Кроме комплекта белых рубашек,
Двуглавой, смурной и снежной
Живет самый нежный
На свете лев.

И я распродаю активы
Сельскохозяйственной техники,
И приобретаю акции
РЖД.
С нетерпением жду
Пятниц.
В пятницу мне качаться
На верхней полке,
Стрелой поезда
Лететь на восток.

В семь утра наконец
Видеть ее, встречающую,
В синем осеннем плаще
Обнимать крепко,
Хватать в охапку,
Укутывать поскорее
И быстрее бежать
К маршрутке,
Чтобы не простудилась.

И два дня,
Целых дня,
Только два дня
С семи утра одного до двадцати — другого.
(Итого — тридцать семь часов.)
Расставаться лишь на сон,
Утром воскресенья целовать её,
Сонную, в нос,
Кататься на трамваях,
Идти по заснеженным улицам,
Покупать в Ашане кальмаров
(Простецкий завтрак),
И говорить обо всем
Запоем,
Не переставая.
Ощущать тепло и единство.

И пока мы с ней живём здесь,
На одной шестой части суши
Я могу одолжить тебе трактор,
Если нужен.

В далеком надцатом,
Посадив дом, вырастив дерево,
И побелив забор
(что не каждому мальчику достается),
Я отправлюсь в город Марракеш.
Что на северном побережье.
Все же хорошо
Жить жизнью простой
Под свежим бризом морским.
Несвязанным быть
Ни с будущим, ни с прошлым,
Вставать утром, засыпать вечером,
Ставить свечки в православных,
Облатки принимать в западных,
Руки омывать в древних,
С предыдущими слабо связанных,
Церквях.
Циркулем делить день на трети,
Час — на четверти,
А ночь не делить вовсе,
Да связывать это всё в одни
Сутки.
Смотреть на корабли,
Что мимо,
Мимолетно
Минометными
Траекториями летят
Ко всем городам
Земли,
Заходят в доки,
Продают цветы из Голландии
Детям в Турции
За талеры, доллары
И динары.
А на востоке бродяги
Из Сомали их
Сжигают,
Да так, что дым от воды
До неба,
Идет жирным чадом.
Это небо
Говорит низким басом Отца
О недопустимости войны
Всем своим чадам,
Независимо от символов
На гайтанах и куполах.

Странным кажется само понятие,
Немыслимой формулировка,
Мол, обломовщина
Да потомственная лень.

да как же можно лениться?
Свою жизнь обливать керосином, часы - бензином
Поджигать беззаботно спичками,
мол
Время моё придёт ещё.

Не придет, не успет,
Птицей вырвется,
Песком ссыпется,

Мне двадцать два
И набатом в висках стучится
косая.
Стремительно не успеваю,
Куда уж здесь прожигать!

Мне бы поспать капельку,
Но нет:
Я работаю медиатором,
Транзистором, шестеренкой,
Пропускаю через себя
События,
Закавычиваю чужие мысли,
И выражаю себя
Лишь в знаках препинания,
Запятыми подписываюсь.

А хочется лететь на всех парусах
Поездом Москва-Ульяновск
В тамбуре шептать в трубку
Ее имя
Нежное и двусложное
В такт колесам:
Софья. Софья.

Если кому-то и воскресается,
То делается это на Чистых прудах.
Взлетаешь
По стальной лестнице
Со скоростью три четверти
К белому небу из мела,
Что брезжит в высоте.

В процессе перемещения
Есть возможность вспомнить
Все свои прегрешения,
За чашкой коньяку с совестью
Их отпустить на волю.
Пусть остаются на сто двадцать пятой
Ступени.

Затем оценить степень
Своей усталости,
Ведь кто раньше встаёт, тому Бог подаёт.
Левая сторона эскалатора свободна,
Как и твоя душа. Шагай.
Наградой будет
Ослепительный свет,
От которого мышцы глаза
Сожмут зрачки.
Через секунду разглядишь
Золото мрамора,
Звезды на куполе,
Анфилады коридоров.
Над тобой эстакады.
Уровень пройден.
Поздравляем
С очередным воскресением!

Кто-то неизвестный
Между Доном и Темзой
Выдвинул тезис
(Забавно при этом рыча,
Покуривая Borcum Riff, например):
Автор умер.
Разбился о рифы
Самоуверенности и тёплых одежд.

И правда,
Как нам всем сказал,
Донашивая свою последнюю плоть,
Бодхисаттва Будда в бородатом
Пятьсот пятом до нашей,
Нет ничего, кроме – текста.
И все мы - пророки его.
Мы скрипторы, пишущие машинки,
Перьевые ручки
Скальпель хирурга,
Пальцы скульптора.
Будучи кончиком иглы
Для подкожных,
Свято веруем в собственную индивидуальность
И непохожесть,
Сами себя пишем
В каждодневных действиях,
Думаем, что живём.

Все закончено, все написано
(Мысль эта тоже, впрочем, не нова).
Нет больше новаторов,
Каждая фраза - высказана,
Роль - сыграна,
Ты в тенденции,
Хоть и претензий куча.
Нового - ничего.
Будешь стотысячный Дуче,
Ромео номер пятьсот двадцать шесть,
Очередной
Спартак протестующий,
Ещё один
Отравленный ядом Сократ,
Сто крат повторенный,
Занесенный в список утрат.

Все, что нам остается -
Осматриваться вокруг,
Вживаться, вновь
Смотреть свои сны,
Что не менее реальны, чем явь,
Старые маски из театра
На гладкие лица примерять,
Вмещать в свою голову
Миллионы других голов.
Писать роман своей жизни,
Радуясь складности
Чужих оборотов и слов.

Пророческий дар во мне
Вывернут наизнанку,
Искорежен
Условностями постмодерна:
Пишу в пятницу, а сбывается в среду.
Придумаю что-то, и вот оно,
А, может быть, просто будущее,
Как котенок игривый
Вырывается из моих снов.
Назойливой занозой
Зудит в мозгу
Мое милое,
Беспокойное
Бытие.

Итак.
Зима.
Квартира выстужена, простужена,
Как и все вокруг
В радиусе десяти
(Мы в осаде).
Она стонет
Скрипом половиц,
У неё озноб
И утомляется быстро.

Только я здоров:
Принимаю вовремя аскорбиновую
С аспирином.
Оскорбления отменены.
Человек человеку волк,
Не суди, не убей,
Не пойман - не вор.

Ни теле, ни радио
Коммуникаций,
Москва по утрам не сообщает,
Во всем эфире шум,
Кроме потной частоты набата,
На которой, мол,
Ребята,
Заприте окна и двери,
Забаррикадируйтесь,
Все щели заткните страхом своим.
(Всё по Бродскому,
Но, думаю, он не того хотел)
Книги прочитаны,
Все, что в доме,
(Прочитанное - сжигать:
Тепла мало)
Освоен
Институтский курс медицины,
Школьный -физики
И весь Маяковский.
Маяком за окном луна,
Светит надеждой,
Отражая собой
Солнечный.

Городу не уснуть.
За окном - далекая канонада,
Трещотка пулемета.
Снегопад.
Снегопад.
Снегопад.

Когда пьешь вино - ты им дышишь.
Я в шорохах библиотеки,
Где на подоконниках сидят дети,
Горят лампы, стучат пальцы,
Сижу так же как все,
Будто бы пятилетний,
И думаю о тебе.

И правда,
Сквозь тернии хронического ринита
Пробивается запах лета
(Листья, асфальт и липа).
Ты стоишь в сквере
С красным велосипедом,
Запах дождя,
И следом
Множество пряных, пьяных,
(Смесь сандала, корицы и мяты)
Мы сидим за столом стеклянным
И читаем друг другу
Сказки и Павича
(Запах книг и чая).

Затем в ноздри
Врывается
Запах beautiful sheer,
Маршруток
И твоих волос,
Добирается до затылка,
И спускается вниз мурашками,
Меняется запахом
Твоей кожи (рук, шеи, щеки и губ),
Елки и мандаринов
(Помнишь же?
В большом доме прямым углом,
Сидели на втором или третьем,
Целовались шепотом,
И я ревновал тебя ко всем депутатам,
Что висят на стенах)
Еще запах комнаты полупустой:
Мы тут вдвоем,
Мы танцуем вальс.
Я ошибаюсь в шагах,
Но это совсем не важно.
Мы улыбаемся
И легонько тремся носами.

Здесь запахи четырёх
Времён года,
Снега, листьев, цветов, капели
И среди всех - твой,
Неизменно родной.

Их много. Лавиной катятся
В мою голову,
Будят нежность теплую,
Застуженную
В переходах метрополитена.

Открываю глаза.
Вдыхаю.
Не чувствую никаких.
Выдыхаю.

Я скучаю.

Странно быть медиатором
В этом огромном городе:
Связывать
Дрожание голосовых
Связок ораторов
С бесчисленными глазами
Лекторов,
Быть головой кобыльей,
Южным мостом,
Восьмижильным проводом,
Медным,
Троянским конем;
Осторожно поджаривать
Из слов стейк,
Следить, чтобы не подгорел
И корочка сберегла сок.

Но если говорить о медиаторах,
То скорее хотелось бы быть углем
В микрофоне
Твоего телефона,
Принимать всем телом
Форму твоего голоса,
Волосом в барометре
Души твоей
Быть,
Ощущать бурю и штиль,
За секунду до,
Накаляться вольфрамом
До тысяч по Цельсию,
Изо всех сил
Приносить тепло
Тебе.

Ничего своего
Ни спереди,
Ни сзади
Ни слева, ни справа,
Лишь земля под ногами,
Небо над волосами,
Да право помнить
Её голос и свое имя.
И того много!

В сидячем купе нас шестеро.
Поезд шелестит
Всем своим сорокаколёсьем
По узкой колее:
Рассвет скоро.
Все места, что зовутся домом
Запутались в голове
И любой отель
Прекрасно подходит на эту роль.

Ничем не обязан
Ни гражданам, ни сеньорам,
Не связан долговыми
Расписками,
Кредитов туземными украшениями
На шее не ношу,
А тем, кого раздражаю
Глубочайшие извинения приношу.

Пока поезд меня несёт
По западному побережью Италии
Сам себе говорю:
"Все просто:
Делай все хорошо, улыбайся чаще,
И чаще брейся,
Не забывай менять
Батарейку в часах,
Смейся чище
И лучше спи,
Да крепче люби
Ту, с которой
И в шалаше рай,
И ад – прохладный.
Вот и все, пожалуй.
Счастливого пути!"

На Крымском мосту огни,
Он меняет цвета и вода под ним
Искрится сиреневым и золотым,
Здесь лазурь и янтарь кругом,
И город на километры вокруг
Раскинулся и живет:
Летает самолетами Аэрофлота,
Поет в караоке-барах,
Параходами на всех парах спешит к пристани,
Из Кремля решает и заявляет,
Возвращает земли в родную гавань,
Выкладывает мрамором
Станции под землей,
Устает жутко,
Но совсем никогда не засыпает.

Это ,впрочем, не о Москве.
Я просто хочу к тебе.
Слышать, видеть,
Чувствовать, обонять,
Непосредственно,
Без всякого расстояния.
Хочу ехать к тебе,
Оставляя Крымский мост
Позади.

Увидеть бы тебя
До начала полномасштабных,
Кровопролитных
И бессмысленных
Как, впрочем, и все на Руси.
Аннушка еще масла не разливала,
Жернова - не смазаны,
Пыль пороха прахом - не парит,
Флагом не развевается по лицам.
Полиция не забирает еще
Во имя святых идей
Людей расстреливать на улицах.
Территории гетто
Колючей не обнесены,
И от падучей граждане не валятся
Штабелями
С красными маками на глазах.

Всё это дурной страх,
Необоснованные предчувствия,
Но я всё же твержу старое
"Per aspera ad astra"
И стремлюсь к тебе.
Очень хочется видеть тебя,
Моя хорошая,
Еще хоть раз.
В сентябре.
Теплом твоих (моих) рук,
Ласковым золотом голоса
Отогреться.

>«...Не заплывайте слишком далеко. Не ныряйте с крутых берегов, если не знаете дно.»
Да брось!
Неизвестный мне автор,
Брось весь свой страх,
Взрослый же,
Должен уже знать:
Никогда ты не будешь знать дна.
Ни одна навигационная и спутниковая
Ответа тебе не даст,
Или заявит нахально,
Мол, дна нет.
И Ванга яблочко по блюдечку
Катать не будет.
И око Саурона
Толщу воды не прозрит.

Нырнешь — теплой водой жизни
Будет тебя омывать море.
Посмотри вокруг!
Вдохни,
Полными легкими набери воздуха!
В Гватемале цветут сады!
Дышат цветы
И смеются от яркого солнца
Дети.
На пляже перед закатом
Сидят двое,
Ладонь в ладони.
Тепло и нежно.
И до рассвета.
Не бойся, пожалуйста, жить.

Не бойся нырять.
Смерти нет.
Если же дно,
Если предел — не останешься неудел.
Тебя встретят, разденут,
Соткут новую плоть.
Отправят назад
Искать.

В ослепительно белом Белграде
В полдень
Он выходит на балкон,
Поливает цветы
И смотрит с высоты второго
Этажа на прохожих:
Мужчина с папкой бумаг
Торопится в суд,
Нищий везет в тележке
Посуду
(На каждом камешке дребезжит),
Еще идут статный господин
С портфелем,
Седыми волосами
И сожалением о прошедших,
Женщина с заплетенной в две косы
Весной
(Теперь уже не убежит никуда
До конца мая)
И мальчишка,
С синим портфелем,
Подпрыгивая, бежит из школы,
Заполняя всю улицу
Жарким, как август смехом.

Он заходит в комнату,
Накидывает куртку,
Спускается вниз,
Заказывает рюмку ракии,
Улыбается официанткам,
Воскресным вечером
Свято верящий
В воскресение.

Босым он уедет в Босну
Распродав свои сны.
В грязных окопах Босны
Сны обесценены,
Ценны лишь патроны.
На золотых полях Босны
Колосится пшеница.
Снаряды серпами скашивают пшеницу
Косами косят рожь.
И осколками гранаты до него долетает
Солнечный день
На балконе
В Белграде:
Смех мальчишки,
Весна в косе,
Городовой на посту,
Солнце на мостовой.
Пульсирует и живёт,
Кричащим светом
От неба до неба
Заполняет глаза.

Читал я Вишневецкую
И задумался о весне.
Это вот как:
ВГУ проводит день открытых дверей
Во дворце детей.
На дворе - апрель,
Я раздаю буклетики и листовочки
И зазываю глупеньких мальчиков и девочек
К нашему столику.
Перед их мысленным взором
Рисую небесные пирожки
"Поступайте скорее к нам!
У нас — хорошо!"
А потом неожиданно
Звонкое "Герман, привет!
Сто лет
Тебя не видела!"
В голове — ураган.
Представьте:
Ясные-ясные глаза,
Пышные золотистые волосы
И голос
Бархатный, мелодичный, тёплый,
Таким нежные львы мурчат.
Мы замерли,
Говорим обо всем безостановочно,
Глаза в глаза смотрим
И никак не можем оторваться.
"Стой! У меня же изменился номер!"
Черной ручкой
На клочке бумаги
Одну строчку.

Прошло полгода.
По телефону ночью
Читает мне сказки.
Я с ней — улыбаюсь.

Александр Анатольевич,
Вы спросите, мол,
Это ты к чему,
И где же здесь Вишневецкая?
Это вот о чем:
Я очень боюсь забывать,
Как тот главный герой
Про своё письмо.
Очень боюсь потерять лицо
И стать не собой.

Ну вот,
Это все.
А о стиле
Не скажу я вам ничего!

>"Как умеют, падают они на дорогу
> И лежат, как могут"

Мне сейчас сложно писать.
Боюсь растерять слова,
Узелочки их связей денотативных
Распутать случайно,
Но я буду очень стараться.
Послушай.

Если ты вдруг все забудешь(
Внезапная амнезия,
Интоксикация или ещё что-то )—
Я буду для тебя помнить.
Например, как играла с кошками
На верхнем этаже,
Или расскажу о кратере,
Том самом, меловом,
Где только ты, вода и небо.
О дедушке с моделями самолетов,
О самодельных велосипедах,
О маме, о речке и лете.
Обо всем об этом
Я тебе расскажу.

Я буду рассказывать все, что знаю!
О ночных бегательных,
После которых просыпаешься на полу,
О Венере,
И о том, как река с морем сообщаются
(Бубух-бубух)
И о городке на Хопре
Все-все, что знаю:
Про старый театр,
Улицы
И в три этажа - дома,
А с неба - шары хрустальные
(Это уже из сна)

Или вот что тебе нарисую:
На второй ступеньке
Чувствую своим бестолковым носом
Твой запах.
На втором пролёте
Ты стоишь у батареи
И греешь пальцы
И прядь чуть-чуть
Вырвалась из-под шпильки.
И я замираю:
Каменотес
Образ этот
Во мне вырезает
Стальным зубилом,
Как росписи на соборах.

Или вот так:
Осень,
Я лежу у тебя на коленях,
Смотрю в твои блестящие глаза,
И ощущаю теплые кончики пальцев
На носу,
И щеках,
Ты очень красивая,
Тебе только что сделали стрижку,
Как в детстве,
И мы друг друга называем львами.

Я расскажу тебе о львах,
Об "эээй" и даже об "абоненте",
О мостах,
О твоих и моих снах.
У меня никогда не закончится печатная лента,
Магнитная не зажуется,
Пальцы все так же будут тарабанить.
Я хоть пишу не очень,
Но все хорошо помню.
Я все тебе расскажу,
Как только попросишь!
Просто, пожалуйста,
Улыбайся!

>"Рассказывай про свои хороши :) " Мама, 24.10.2014, 15:36

Хорошо, мама, я расскажу!
Мои "хороши" — хороши!
Мои "хороши" — замечательные беляши,
Теплые, вкусные беляши,
Что продает армянка
На южном рынке.

О сути моих "хорошей"
Без сомнений
Лучше расскажет вот что:
Раньше — лапшу "Роллтон" кушал,
С глутаматом натрия,
И пирожки с капустой
И был уверен, что это вкусно.

А теперь я ем
Воздушные пончики
Посыпанные сахарной пудрой,
Ем венские штрудели,
Такие,
Что пальчики оближешь!
И запиваю все это
Прохладным русским компотом,
И все мои строчки
Искрами выскакивают
Из-под пальцев,
И отвергают точки!

А если серьезно,
Зимой в октябре
Мне
Хорошо
Очень!

Вы скажете мне,
Прочитав книжку о животных:
Лев живёт в саванне!
Спит тихо по пятнадцать часов
И охотится на слонов.
Я скажу вам:
Вы совсем не знаете львов!

Львы - очень милы!
С львами можно гулять
По Львову или Воронежу
И чувствовать льва рядом.

Львам хочется доверять.
Закрывая глаза,
Знать, что в этих лапках - коготки,
Острые-острые,
Очень опасные:
Расцарапать всего меня могут.
Но спрятаны:
Только мягкие подушечки пальцев
По лицу
Скользят.

Львы игривы!
Львы хоть и с гривой,
Но мерзнут:
Львов хочется греть.
Надевать на нежную шею
С тонким шрамом
Шарф,
На замерзшие лапки
Надевать перчатки,
А на голову с гривой —
Капюшон,
Чтобы льву было хорошо.

Львы говорливы:
Львы могут рассказывать сказки
Лесов,
Сказки саванн
(Там, где воздух прян),
Поведать фабулу снов
Рассветных,
Рассказать тысячу и одну
Сказку Шехеризады.
Шепотом
В царство Морфея тебя
Погружая.

Львы любят рычать,
Даже кусать чуть-чуть
(Вы же знаете: львы игривы),
А иногда - молчаливы и грустны
И тогда нужно льва обнимать
И молчать с ним тихонько
Обо всем.

Я , конечно же, не Дроздов
И хорошо описывать
Не могу
Но все же
Теперь вы хоть чуточку
Знаете
Львов.

Ты говоришь, папа,
Что телефон — черный кот,
Свернувшийся на коленях.
Так вот.
Мой телефон — белый барс,
Уссурийский тигр,
Рычащий звенящей тишиной
На всю бесконечность
Темной комнаты:
Мы с ним празднуем пустоту.
Уже открыли бутылку шато.
Дар речи потерял барс,
В свете немигающих глаз
Барса
Я чувствую немоту.
Мой абонент — недоступен,
И нам с барсом
Остается оставлять
Сообщение после сигнала.
(Тишина жуткая!
В этой комнате
Не живет
Даже шепот!)
Лишена комната
Всех звуков!
(Будто стены здесь из войлока).

Но я знаю.
Тигр уссурийский
Разорвется тирольской песенкой,
Взорвется вибрацией!
И мой личный
Внутренний голос
Снова поселится в правом ухе,
Падать тёплым Ниагарским водопадом
Своих интонаций,
Обрушиваться потоками слов,
Рассказывать радостно
Обо всем на свете.

И тигр растает,
Замурлычет тихонько
На коленках у абонента,
Свернется клубочком
И будет
Милым домашним котом.

Когда-нибудь,
Лет через десять,
Когда нас разнесёт по городам и весям
Я полечу трансатлантическим
Рейсом
Париж - Картахена.
Куплю сначала железнодорожный
Из Кракова или Варшавы.
В вагоне будет уютно натоплено.
(Колеса - цок-цок.
Колеса - тук-тук)

Затем в аэропорт
Шарль де Голль:
Регистрация,
Бегают вокруг суетливые китайцы,
И улыбчивые итальянцы
В креслах из пластика
Спят.

Теперь посадка,
Гейт — пятый,
Со мной рядом
Серьезно-смуглые
Колумбийцы
Говорят по-испански
О женщинах и футболе
И о том, по чем
Грамм кокаина на чёрном рынке.

Проверка документов
И вот
Я внутри,
В белом подбрюшье Боинга.
Пять минут, турбина ревет
Разгоняется до трехсот пятидесяти и взлетает,
Разрывая притяжение земли.
Из динамиков что-то вроде
"Вас приветствует пилот
Самолёта Боинг 747
За бортом минус 47,
А внутри тепло.
Мы уже взлетели,
Вам не о чем волноваться."
(Все это, разумеется, по-французски!)
И весь салон аплодирует
Традиционно.

Ты подходишь
С блестящей железной тележкой,
С пучком все тех же
Золотистых
И таким же звонким
Говоришь мне:
"Excuse me!
What would you like to drink?
Tea or coffee? "

И я вспоминаю
Русский язык в твоем изводе,
В твоей редакции,
С нотами и интонациями,
Решительно отказываюсь
От польских шипящих
И носовых.
Перехожу на твой родной:
"Кофе, двойной"
Мы улыбаемся и секунды три
Неотрывно смотрим
В глубину
Зрачков черных,
Обоюдоострых.
И я знаю,
Что глаз не отведу,
Даже если нужно будет лететь
За тобой в Катманду.

Я знаю:
Мы будем дышать
Морским воздухом в Сент-Киттс
Или на Кюрасао
Совсем рук не разделяя,
Не расжимая рук.

Стены вокруг тебя - бархатистые.
Ты лежишь, раскинув свои золотистые
Волосы
И мягким голосом,
Словно лавиной горной,
Вламываешься в мою голову,
Журчишь ручьем лесным
По всем моим магистралям
И смеешься так восхищенно и звонко,
Как колокольчик на санках
Ранней весной звучит.
Вся ты соткана
Из чистого теплого золота,
Чудесного мягкого золота
565 пробы.
Попробуй!
Дыши!
Разливай по воздуху золото.
Теплый янтарь - бросай!
И знай, пожалуйста, знай:
Мне не уходится
Из твоих снов:
В них май.
Всеми взаимно-связностями
Голосов
Хрипло-утренних
И низко-пушистых, ночных
Я — с тобой.
Я — тобой.

> "Можно чернение резины и кондиционер кожи?
> Осторожней, пожалуйста, острожней!"
Все эти странные
Эпиграфы
Эпинефриново-обусловлены
Из контекста вырванные.
Стоят
Сто моих я на белоснежном кафеле.
Передо мной
Ангел сущий,
(Абсолютно точно существующий).
С чёрными волосами
В белом халате
Со шрамом на щеке.
И голосом низким
Говорит мне:
"Не желаете ли женьшень?
Ну, как общеукрепляющее.."
О чем ты, красавица
А?
Мне бы общерадующее,
Общевосторгающее,
Ингибирующее печаль
И сливающее все внутриличностные
Конфликты — в пустоту.
Найдете что-то подобное?
Что-то, от чего смеятся буду
Непостановочно,
Безостановочно.
И поверь,это уж точно не женьшень!
И чему вас там учили, моя милая?..
И правда ли ты такая красивая,
Или мне это только кажется,
И ты —
Восхитительная иллюзия
Надвигающейся теплоты?..

Яблоня на аллее
Говорит мне:
Не болит.
Ничто
Никогда не болит.
Ни бронхита,
Ни рахита
Нет.
Из твоего окна
Незаметна и не видна
Правая сторона
Улицы
И счастливых лиц
На ней
Ты не видишь.
Ну же!
Скорее!
Не устоишь,
Выйдешь все равно!
Так давай, до захода солнца;
Тебе все на улице улыбнется,
Все замечательное — усмехнется:
Что же ты, мол, дружок,
Не выходил,
Сидел смирно дома
и говорил себе,
Что все это не для тебя,
Что ты ослепнешь
От солнца яркого,
захлебнешься от воздуха
Чистого.
И минуты
Не выдержишь здесь,
Умрешь от переизбытка.
Минутка, еще минутка.
Ну что, малютка?
Нравится?
В полную грудь
дышать.
Радостно и вольготно.
Не умер же?
От голово — кружения
Душе — растяжения
Миро — напряжения.
Эйфорической полноты.
Это ты.
Весь мир,
Преисполненный красоты — ты.

Бенедикт Иванович
Выходит каждый вечер
Из первого подъезда
Дома номер четыре.
Он включает яркий фонарь
И кричит, отходя на три метра от подъезда:
"Мурзик, где ты?"
Отзовись, Мурзик!"
Мурзик, вероятно, отзывается,
Приторно мяукает
И довольный вечерней прогулкой
Возвращается в тепло дома.
Они заходят с Бенедиктом
В теплую квартиру.
Бенедикт снимает кепку, куртку.
Кот чистит шерстку.
И вместе
Принимаются пить чай.
Сентябрь уже холодный,
Поэтому
Бенедикт с котом
Предпочитают чай с молоком.
Из приемника "Ленинград десять"
Звучит позабытое танго,
Что-то вроде
"Накинь ей на плечи шаль,
Если она замерзла",
Но коту с Бенедиктом тепло.
Бенедикт неторопливо закуривает.
И рассуждает с котом
О том, что ему вероятно жаль
Своей жизни
И той, кому эта самая шаль
Предназначалась.
Кот сворачивается клубочком,
Бенедикт выдыхает дым
(Клубочками под потолком)
Закуривает вторую
И думает.
(Взгляд на глянцевую обложку
Журнала
"Жизнь и медицина")
Мысли Бенедикта
В далёком 78-ом:
У нее были длинные волосы,
Голубые глаза
И улыбка,
Присущая всем молодым
И любимым девушкам.
Бенедикт читает ей Бродского,
Тогда еще не курит
И беспокойно спит
(Влюблён).

Бенедикт Иванович
Выключает свет,
Выпивает на ночь валидол,
Немного ворочается
И засыпает
(Сказывается усталость)
Проходя вечером
По двору дома
Номер четыре
Вы часто можете встретить
Мурзика с Бенедиктом
Вдвоем.

"Пассажирам можно перевозить
Кошек в хорошо закрытом ящике
Или корзине
И одну пару лыж"
Это написано
В девятом автобусе, кольцевом.
Затем пересадка
И вот
Ползет по вогресу "один-эн-эс":
Водитель нажал на газ,
И заполз тяжело
На вершину моста
ЛиАЗ,
И город душный
Весь дышит зноем
И постепенно осень грустную,
Рафинированную дождями
В себя впускает.

Не грусти!
Представь себе
Спокойное море
Средиземное.
Желтое солнце,
Теплый песок
И высоко-высоко — чайки.
Тихо покачиваются на поверхности
Лодки рыбаков,
И отражается
Голубая вода
В прозрачном небе.

Или вот что представь себе:
Зима или поздняя осень,
В общем, время, когда уже носим
Шарфы и шапки.
С неба шапками
Падает первый снег.
Кружится,
Искрится в лучах фонарей.
Холодом легонько
Лицо обжигает,
Бомбардирует землю
Охапками сверкающими
И от этого первого снега
Уже запахло в воздухе
Мандаринами!
Не грусти!

"Шпатлевки, грунтовки, краски фасадные".
Прощайте , все надсадные запахи!
Уходите, запахи, уходите!
"Текстурные покрытия.
Магазин Декор. Без праздников и выходных".
Никаких выходных и входных,
Летних, зимних,
Весенне-осенних,
Новых и старых,
Уютных и отвратительных,
Кондитерски-пряных,
Мехнически-стеклянных;

Машинного масла, касторки,
Костров,
Марганцовки,
Тортов,
Жареного миндаля,
Корабля в порту,
Яблонь в цвету,
Я более не услышу.
(Слава Богу!)

Ни Богард,
Ни Шанель номер пять
Я опять - ощущать
Не буду.
Никаких "плыл по городу запах сирени"
И другой дребедени!
Лишь один полупризрачный запах весны
(Из моей головы)
Подслеповато-сонное солнце
(У него катаракта)
И мурашки по коже.
Вы скажете "Что же ты, Герман?
Странно ведь как-то!"

Во время ярких
Весенних
Майских — дней
Хочется
жить скорей,
Забывать про орфографию
Пунктуацию
выбросить запятые к чертям
и красные строки
строчить что-то
невероятное
любить девчонку с пушистыми
волосами
и глазами лесного олененка
ставиться по всем своим магистралям,
к сердцу — от сердца
стрекочаще-рычащим
тук-тук!
бежать по трассе
Суринам — Монтевидео
мимо роскошных пальм
и видеть цветение
орхидей
и души своей
малиновой,
калиновой
странно -иновой
захлебываться
снежным смехом
нежным смехом,
смежным с сумасшествием и гипоманиакальным
откидываться на сиденье старенького Фиата
Или Пежо
Хохотать, как пижоны 60-х.
И на террасе маленького дома
В Санта-Фе-де-Богота
Целовать кого-то.
Целовать поскорей!
Уплывать
По бурно-Карибскому — в Гватемалу!
Так мало
Ярких
Весенних
Дней!

>"Целью понимания Айхенвальд считает творческую личность автора, а не тексты."
>Из методички

Давайте разбираться.
Пытаться взвешивать слова,
Крутить, разворачивать,
Снова и снова,
Что нам хотел сказать
Айхенвальд:

Это как скрипка и альт,
Рояль - фортепиано.
Немножечко пьян
Скрипач
На улице Санта-Карач
В городке небольшом в Швейцарии
Скрипка его плачет
И каждой нотой говорит:
Душа скрипача звенит
От неразделенной!
Душа скрипача
Вся измотана быть влюбленной.
И в мелодии
Водопадно-полетной
Скрипач изливает
Переливами нот
Все своё:
Ночь,
Черные-черные волосы
Ну, скажем, Марии или Анжелы,
Альпы
И воздух гор — горд.
И скрипачу — тепло.
Это уже прошло.

Это исполнитель
(В литературе — рассказчик)
Теперь быстренько бежим
К автору-композитору
(20 минут осталось
До конца пары...)
Вена. Имперский город.
И в нем молод
Иоганн Себастьян Бах.
Он пьет кофе
В маленькой кофейне
Из серебряного кофейника.
Все улицы Вены
Залиты светом.
И все еще впереди.
Бах пишет
О небе, о солнце
И спокойной гармонии души.
И в каждой ноте
"Дыши!"

Скрипач читает ноты.
Скрипач дышит
Прерывисто,
Не прерывая медодии.
И в каждой ноте
Они — оба
Отражены.

Сегодня - сладок.
Ты бы не смог,
Мой друг,
Отказать себе
(как и я).
Уже невозможно,Илья
Как все они
Жить!
Ведь чудесно сладки
Наши проклятые мозги,
А без этой полынной сладости -
Я сам не свой
Да и ты собой -
Все хуже и хуже.
А с ней:тысячи огней
Большого города
Зажигаются!
Остается только улыбнуться,
На спинку стула откинуться
И превратиться в
Снег.
И радостно всех любить.
Мехом наружу вывернуться,
Безысключительно всех любить,
И быть:не ангел,не бес,
Да выше семи небес,
Без слез,
Совсем без черных полос.

Белый плащ и кровавый подбой.
И при Луне не приходит покой.
И при Луне прокуратор не спит.
Две тысячи лет
Голова болит.
Две тысячи лет
Страдать осужден.
За то, что бессильным был игемон.
За то, что Га-Ноцри спасти не смог.
За трусость - самый тяжкий порок.
По лунной дороге
мечтает идти.
Для арестанта
слова найти.
Его отпускает
Мастер, крича:
"Свободен! Свободен!
Он ждет тебя!"
Время пришло
отпустить.
Прощен.
По лунной дороге
Идет игемон.
Навстречу - весенний
месяц Нисан.
Свободен! Свободен!
Окончен роман!

Вы даже не знаете...
А рядом - что-то эфемерное.
Безразмерно - великое!
Страшно напевное!
Тише...тише...прислушайтесь...
Оно здесь.
В вашей голове.
Бьёт.Бьёт.Поёт.
Оно по траве
Шуршанием листьев
По весне - бисерной пылью,
Гнилью библиотечной.
И ты - вечный.
И ты - вечна.
И всё - вечно.
Тише.Тише.
Не дыши.
Слушай лучше:
Она идёт,
Щёлкает каблуками
По брущатке.
И волосы - в две косы,
И юбка - черно-белая
Бело-чёрная,
Контрастная!
От таких - эпилепсия
Процветает.
А волосы-то её - двухцветные,
Смольно-черные - с рыжими,
Солнечно-рыжими,
(Аж до судорог).
И глаза у нее - кошмарные,
Блестящие.
Восхищающие.
Она идёт.
Идёт.
Гордо,радостно и прекрасно.
И каблуки - громогласные
Всю твою голову бестолоковую
Заполняют.
А ты поди-ка,спроси:
"Зачем ты здесь?"
А она в лицо - рассмеётся.
И красочно-мелодичным,
Ласкающим и ритмичным:
"Я же снюсь тебе
Здесь!
Я же боюсь
Раствориться
В этом отравленном мае.
Здесь.
Я не знаю,зачем я здесь --
Снюсь тебе."
Господин Манаенков удивился бы,
Рассказал бы нам,что всё это - солипсизм.
И никто не снится.
И не стоит нам верить снам.
Да только к нам не приходит больше
Господин Манаенков
По утрам.

И нам бы немного отдохнуть,
От всей этой мути...да не дадут.
Нам бы на чистом
Чёрном море.
На побережье - уснуть
И всю эту муть - смыть.
Быть.
Быть.
Вечно.

[Апрельское]
Когда нибудь - пустым куском
Плоти и жил
Стану.
Долго жил -
И проснусь
С чистейшей и бесполезной,
Железной головой
И в алюминий:пальцы спаяны.
Буду отводить сына в садик,
Возвращаться в маленький домик,
Заваривать себе чаёк
И я бы так мог
Каждый день.
И в ветхости внешних фраз
И в зелени собственных глаз
Столь непривычно узких -
Не видеть.
Совсем ничего не видеть.
С противно-сытым желудком.
С противно-ясным рассудком.
Месяцы,годы и сутки.
Может - таким буду.
Когда-нибудь.

Но пока...
Пока над головой небо,
Разрывно-весеннее,
Гранатой - осколками
Осыпанно...
Так неожиданно!
Такое чистое,
Превосходное,
Утренне-восходное,
Жалобно-закатное.
Невозвратное.
И я - залитый
Солнцем весенним,
Будто вареньем
Земляничным.
Считаю всё это вторичным,
Неважным и хаотичным.
Первичны лишь птицы,
Сине-чёрные синицы
И мои шаги -
По мостовой.
И деревья листьями
Шелестят
Так восторженно-сладко,
Будто бы весь мир -
Сахаром посыпан!
Приветливо улыбается
Бликами на окошке.
И черные кошки
Кристально-белыми
Постепенно становятся.
И каждая улица,
Решительно каждая улица
Тебе улыбается.
А ты еще чуточку зимняя...
Видишь?...Весна просыпается!..

Ностальгически странно.
Ностальгически гадко.
Украдкой я скажу вам:
У хороших людей,
По-настоящему хороших людей,
Ностальгии нет.
Не думают.Не сожалеют о прошедшем.
Днём.
Ведь они чисты,
И Они не смеются дурным смехом,
И дурным потехам не отдают
Времени.И гадких мыслей,
Слов омерзмительных - нет у них.
А когда наполняешься по утрам гадостью,
Отвратительной гадостью
И голову дырявую - забиваешь
Ужаснейшим мусором,
Дрянью отвратительной!
И гадости это в тебе
С каждым утром - всё больше!
Больше!
Больше!
Конечно!
Вспоминаешь себя,чистенького!
Опрятного!
Вежливого!
Приятного!
Да плачешь,что нет тебя больше,
А осталась прорва,
Без-смысла - прорва.
Как в фильме том,помните?
Он ел всё,ел...
Не наедался ни в жизнь!
Так и ты.Провалишь,опрокидываешь,закидываешь!
Да всё - тщета,Суета да морока,
А сороки-вороны:видишь?
Кружат уже!
Жужжат!
И тебе бы свинца с маслом базиликовым:
Разрядить обстановку!
Вот невезуха:от уха - до уха
Трещит,
Маслицем приправить базиликовым!
Вот как...

Скрип-скрип.
Скрип-скрип.
Это снег под ногами.
Тающий снег.
Как невероятно чувствуется весна!
Все дышит, надрывно скрипит
И слышит
Собственное непостоянство.
Все это ломается
Под твоими ногами
С завидной скоростью,
Да скрытой завистью,
Все залихватски кричит:
"Сейчас я тебе спою!"
Никто этого чувства не описывал:
Хрусть-хрусть под ногами,
И тебе от этого хруста хорошо и приятно,
И все звуки различаемы,
Непременно различны
И разительно хороши!
/Елку разбирают,
До скелета,
До остова/
Так вот,
Разительно хороши
Твои шаги,
И все, что тебе остается —
Приосаниться
И дышать воздухом
Набриоленным,
И все что есть в тебе —
Клокочет,
Надрывается
Будто бы голос в тебе
Невиданный,
И говорит тебе,
И скребется,
А сам-то ты содрогаешься
От красоты невиданной
Каждого кустика,
Каждого дерева,
Каждого окна,
За которым жизнь.
Это чувство странное,
Нежданное,
Вот какое:
Все у тебя в руках,
Все новое, старое,
Былое и будущее быть,
Руки твои теплы
И им не остыть.
Тебе не страшны
Ни тюрьма, ни сума,
Только постарайся
Не уйти, не спрыгнуть
С ума
Не спрыгнуть с ума,
Не спрыгнуть с ума!

Странно
Чувствуют себя
Раненые киты:
Это когда ты - уже и не ты.
Уже из воды - невозможно подняться,
Чтобы набраться
Воздуха,
Уже сражаться - ни желанья, ни сил,
И левый бок ,как носорог,
Гарпун пронзил.
И разум - мутный,трудный!
И в такие минуты,
Как раз в такие минуты
Кит вспоминает,как он жил,
Как в даль - плыл,
Как любил,
И каждый кит,
Решительно каждый кит - счастлив
В такие минуты.
Потому что кит - всех простит.

Глубоки - мысли.
Далеки - взгляды.
Широка - память.
Даже поцарапать
Были бы рады,
Да высоки - мысли!
И душа - светом
И теплом неба
Налита - утром.
Мы с тобой будем
Будто бы небом,
Будто бы летом!

И плетут косы,
И поют песни
Синие птицы.
А твои ресницы
Будто бы вёсны,
Красные розы.

Глубоки - мысли,
Далеки - взгляды,
Широка - память.
Мог бы растаять
От твоих взглядов
Горячо-близких.

Я хотел бы сказать,
Что встать
Когда-нибудь
Не смогут люди.
Не смогут звери.
Не смогут птицы.
Просто будут лежать
И смотреть
В потолок
В бетонное небо.
И ничего
Не видеть
Кроме белого мела
Красного меда
И ржавчины
Железобетонной.
И у всех
Миллионов
Глаз этих
Больных
Шальных
Не будет отражаться
Ничего.
Ни чьего-то
Дыхания
Частого,быстрого
Сердцебиения
Нашатырного.
А только небо это:
Бездонное
Трехметровое
Бетонное небо.
Не было
Неба - чистого.
Только железобетон.

Я бы никогда не сказал об этом,
Я был бы никчемным поэтом,
Писал о цветах и любви,
О том,как сердце разбито,
И коркой покрыто
Из льда и пурги,
Тоски.
Я ходил бы в дешевой газетке
Писать статейки,
О прекрасной власти,
И сколько сласти
Нынче на рынке,
И сколько паршивенькой сладости
У каждого на устах
И в глазах
Плещется.
А после шести
По пути
Я пил бы дешевое пиво
В местном баре,вот здесь,за углом,
И за грязным столом
Засыпал.
И считал бы себя счастливым!

Если бы не знал,
Что есть что-то выше,
Неизмеримо чище и выше
Всех тухлых земных систем.
Вот:Лес
И трава
И небо,
В пронзительной чистоте,
Разрывающейся инфарктом
Красоте.
И так спокойно.
И внутри - солнце
Поет и смеется - солнце!
Кричит и ликует - солнце!
И сам будто бы лучишься.
Искришься
Счастьем невиданным.
А воздух - бархатно-пряный,
От радости пьяный.
И дышишь легко и свободно,
И всё преисполнено света,
И выше - нет ничего.

Вот представьте себе:
Вы идете на рынок; и покупаете себе
Миндальные орехи, греческие амфоры
И старые старообрядческие книги, по пятнадцать рублей.
А за маленькой кафедрой
Стоит мужичок, и говорит нам всем
О психотерапии и безысходности,
И бессмысленности жизни.
А ты идешь этим отравленным маем
И маешься своими
Глупыми мыслями.
Маляр — липкими слоями
Покрывает стены городские
Жёлтой краской:
Слой за слоем, слой за слоем.
А за кафедрой всё стоит
Тот низенький мужичок
С покрасневшим лицом
Кричит-надрывается!

У мужичка — гематоэнцефалит,
И хоть ничего у него не болит,
А жить ему остается
Месяцев пять.
Вот он, бедняга, и кричит,
Так, что легкие раскаляются.

А май-то выдался такой радостный,
Страшно паталогический,
Не-логический,
Жадно-жаркий,
Яркий.
И дворник — высохшие,
Мертвые листья
Сметает — в яму.
И весь этот день — набекрень!

А ты эти амфоры
Волокёшь
И не знаешь,
Какого чёрта
Ты их несешь,
И зачем они тебе нужны,
Если даже цветы в них не поставить:
Засохнут!
И ты читаешь
Старообрядческие книги,
В парке, под липой.
Приходишь в свою хибару,
Ставишь амфоры — на огонь,
В них воду зальёшь,
И засыпешь
Миндальных орехов.
И много долгих часов
Весь двор
Будет пахнуть
Миндальным маем.
Туманным маревом — будет течь запах.
А профессор за сердце хватается,
Задыхается!
И этого миндального запаха.
Не может никак осознать;
Из желтых стен аудитории
Не может никак сбежать,
Совершенно не может сбежать!
А тебе — удивительно хорошо,
Поразительно хорошо!
И громким шепотом
Всё широкое море жизни
Над тобой жужжит да поет псалмы!
Зеленью дубы
Дрожат.
И холмы, и дубы,
И греческие амфоры
Говорят:
"Мы — решительно больны!
И дубы, и холмы,
И майские жуки
Спрыгнули с ума!
Сошли с ума!
И весь май — мы маемся,
Задыхаемся!
Вся весна — задыхается!"

Странно
Странникам ходить
По странам лесным
Одним.
Странно
Птицам небесным
По скалам отвесным ползти
Так же как змеям
Летать - удивительно.
Им бы погремушками
Греметь,
Хлопушками,
Детскими игрушками.
Конфетами и пампушками.
И хороводы
Петь-танцевать.
А птицам - летать.
Странно ли змеям -
Полвечности жить
В мудрости?
Странно ли,
Что птица
С сердцем бурлящим, Огненно-бьющим,
Стучащим
Как поезд Москва-Магадан
Непрестанно.
Как кардан
Неустанный
В полете своем
Забывшись
Инфарктом обширным - вниз?
Странно ли?

Мир - театр.
Пьесу - начнём:
Он - поэт
Восемнадцати
И в сердце - стилет
Влюбдённости-нежности
К Ней.
И Она.Немного больна,
Немного грустна.
Стройна.
И ни время,и ни война
Коснуться её - не могут.
Скорее война - умрёт сама:
От красоты неизбежной.
И вот:Поэт
Без страданий и бед
На крыльях любви - Взлетел.
И белую розу - держал в руках
Ведь не в словах,
Ведь на губах
Его нежность.
И вот - стоит
От волненья - дрожит
Под окнами,полный света.
Поэт и в снах,
Поэт - наяву
Ждёт от неё ответа.
И вот Она,
Восторгом полна,
Всё так же стройна,
Всё так же больна
Шлёт поцелуй Поэту.
Из своего окна.
В предчувствии счастья и света
Стала Она - Весна.
----------------------------------------------------------

/*/Pâtnadcatyj psevdopotok.Ot krasoty neizbežnoj/*/
Mir - teatr.
P'esu - načnëm:
On - poèt
Vosemnadcati
I v serdce - stilet
Vlûbdënnosti-nežnosti
K Nej.
I Ona.Nemnogo bol'na,
Nemnogo grustna.
Strojna.
I ni vremâ,i ni vojna
Kosnut'sâ eë - ne mogut.
Skoree vojna - umrët sama:
Ot krasoty neizbežnoj.
I vot:Poèt
Bez stradanij i bed
Na kryl'âh lûbvi - Vzletel.
I beluû rozu - deržal v rukah
Ved' ne v slovah,
Ved' na gubah
Ego nežnost'.
I vot - stoit
Ot volnen'â - drožit
Pod oknami,polnyj sveta.
Poèt i v snah,
Poèt - naâvu
Ždët ot neë otveta.
I vot Ona,
Vostorgom polna,
Vsë tak že strojna,
Vsë tak že bol'na
Šlët poceluj Poètu.
Iz svoego okna.
V predčuvstvii sčast'â i sveta
Stala Ona - Vesna.

Ты -- только снишься.
Сладкий сон.
Тревожен он.
Он сладостен -- и предрассветен
Он призрачен -- и пряно-светел.

Ты - только сон.Таких - не бывает на свете.
На этой большой планете
Таких - невозможно найти!
Таких мармеладно-нарядных,
Таких безвозвратно-закатных.
Печально-заснеженных.Статных.
Восторженных. Всеобъятных.
Не бывает. Не может быть.

И я -- боюсь. Глаза открыть,
Вновь обмануться - и забыть
Мои виденья на рассвете.
Я сладко сплю. И сон мой - светел.

----------------------------------------------

/*/Četyrnadcatyj psevdopotok.Mara/*/
Ty - tol'ko sniš'sâ.
Sladkij son.
Trevožen on.
On sladosten - i predrassveten
On prizračen - i prâno-svetel.

Ty - tol'ko son.Takih - ne byvaet na svete.
Na ètoj bol'šoj planete
Takih - nevozmožno najti!
Takih marmeladno-narâdnyh,
Takih bezvozvratno-zakatnyh.
Pečal'no-zasnežennyh.Statnyh.
Vostoržennyh.Vseob'âtnyh.
Ne byvaet.Ne možet byt'.

I â - boûs'.Glaza otkryt',
Vnov' obmanut'sâ - i zabyt'
Moi viden'â na rassvete.
 sladko splû.I son moj - svetel.

/*/Тринадцатый псевдопоток.В Рим/*/
Мы вверх. По каменным ступеням.
Беспрепятственно взлетим.
Сразу - в Рим,
К своим
Сыновьям, дочерям,
В Рим -- летим.
К ним.
Каждый ведь хочет
По стынущим -- в высь
Небесную.
Все дороги - в Рим.
В наш город мечты,
А ты? В чудесную жизнь?
Как Ева - птицей.
Не журавлём - синицей
Падала с башни -- в высь.
Не плачь.Улыбнись.
Не падают ведь,
А в высь
Чудесную.
Только вот их простим,
И сразу они -- в Рим.
Через ступени-мосты
Туда,где всегда цветы.
И если разбиты мечты,
И если засохли сады -
Мы и тебя простим:
И с ними.
По стынущим.
В Рим.
----------------------------------------------------------------------------
/*/Trinadcatyj psevdopotok.V Rim/*/
My vverh.Po kamennym stupenâm.
Besprepâtstvenno vzletim.
Srazu -- v Rim,
K svoim
Synov'âm,dočerâm,
V Rim -- letim.
K nim.
Každyj ved' hočet
Po stynuŝim - v vys'
Nebesnuû.
Vse dorogi -- v Rim.
V naš gorod mečty,
A ty?V čudesnuû žizn'?
Kak Eva -- pticej.
Ne žuravlëm -- sinicej
Padala s bašni -- v vys'.
Ne plač'.Ulybnis'.
Ne padaût ved',
A v vys'
Čudesnuû.
Tol'ko vot ih prostim,
I srazu oni -- v Rim.
Čerez stupeni-mosty
Tuda,gde vsegda cvety.
I esli razbity mečty,
I esli zasohli sady -
My i tebâ prostim:
I s nimi.
Po stynuŝim.
V Rim.

/*/Двенадцатый псевдопоток.Отказа.От кислорода./*/
Знаешь,по сердцу скоро,
Во мне -- потечёт смола.
Отзываются чуточку болью
Головной -- твои слова.
Часы,
Минуты -- водой.И я - не с тобой.
Сердце -- смолой.Покрыто.
Застынет. Будет холодным.
Оно не захочет дышать.
Утром -- дышать тобой.
Ночью -- дышать тобой.
Будет -- чёрной смолой.Покрыто.
Сегодня -- особый день.
День отказа. От кислорода.
Я не буду. Дышать. Тобой.
Бессердечие. Нынче. В моде.

------------------------------------------

/*/Dvenadcatyj psevdopotok.Otkaza.Ot kisloroda./*/
Znaeš',po serdcu skoro,
Vo mne -- potečët smola.
Otzyvaûtsâ čutočku bol'û
Golovnoj -- tvoi slova.
Časy,
Minuty - vodoj.I â - ne s toboj.
Serdce - smoloj.Pokryto.
Zastynet. Budet holodnym.
Ono ne zahočet dyšat'.
Utrom -- dyšat' toboj.
Noč'û -- dyšat' toboj.
Budet -- čërnoj smoloj.Pokryto.
Segodnâ -- osobyj den'.
Den' otkaza. Ot kisloroda.
 ne budu. Dyšat'.Toboj.
Besserdečie. Nynče. V mode.

/*/Восьмой псевдопоток. Развели с небом/*/
Посмотри:
Это чистое небо
Не может,не станет землёй
И нам с тобой на небо -- нет
Пути. Дорог -- не найти.
И седьмой этаж - не наш,
И нас - развели с небом:
Ведь не был никто на небе,
И с неба никто -- на земле.
Ты станешь когда-нибудь небом,
На крыльях из глины взлечу,
Перья из плоти и хлеба
В солёной воде намочу.
И к врачу.

-------------------------------------------------------

/*/Vos'moj psevdopotok. Razveli s nebom/*/
Posmotri:
Èto čistoe nebo
Ne možet,ne stanet zemlëj
I nam s toboj na nebo -- net
Puti.Dorog - ne najti.
I sed'moj ètaž - ne naš,
I nas - razveli s nebom:
Ved' ne byl nikto na nebe,
I s neba nikto - na zemle.
Ty staneš' kogda-nibud' nebom,
Na kryl'âh iz gliny vzleču,
Per'â iz ploti i hleba
V solënoj vode namoču.
I k vraču.

/*/Седьмой псевдопоток.Я - мотылёк/*/
Я - мотылёк.
Сжигая крылья
Срываюсь вниз
Карниз - в обрыв.
И я - забыв.
Себя.От боли.
И целостность разбив на доли,
Разрушившись - взлетаю в высь.
Зимой - в страдании без лета,
Весной - я полон от тоски!
Так:преисполненные света
Вольфрамом плачут мотыльки.

---------------------------------------------

/*/Sed'moj psevdopotok. - motylëk/*/
 - motylëk.
Sžigaâ kryl'â
Sryvaûs' vniz
Karniz - v obryv.
I â - zabyv.
Sebâ.Ot boli.
I celostnost' razbiv na doli,
Razrušivšis' - vzletaû v vys'.
Zimoj - v stradanii bez leta,
Vesnoj - â polon ot toski!
Tak:preispolnennye sveta
Vol'framom plačut motyl'ki.

/*/Шестой псевдопоток.Без сна/*/
Пройдут годы.
Пройдёт время.
Но не падет бремя
Чистой,как слёзы,мечты.
Дубы - вокруг дома,
Сады.
Но ты - всё та.
Круговоротится время-вода.
Пробовать ждать?
Изнывать!
Пробовать спать -
Не уснуть.
Как можно спать,если знать,
Что мечта - всё та?
Что мечта - одна,
Что мечта - без сна,
Как и ты.
И что мечты для неё -
Это ты.

------------------------------------------

/*/Šestoj psevdopotok.Bez sna/*/
Projdut gody.
Projdët vremâ.
No ne padet bremâ
Čistoj,kak slëzy,mečty.
Duby - vokrug doma,
Sady.
No ty - vsë ta.
Krugovorotitsâ vremâ-voda.
Probovat' ždat'?
Iznyvat'!
Probovat' spat' -
Ne usnut'.
Kak možno spat',esli znat',
Čto mečta - vsë ta?
Čto mečta - odna,
Čto mečta - bez sna,
Kak i ty.
I čto mečty dlâ neë -
Èto ty.

Наточенный свет по пустым тротуарам
Разбежится.Замрет на губах.
И разобьется квантовым фонтаном
На черных неомытых небесах.

И закричит.И побежит по нервам.
И разорвется.Тысячей огней.
И зарыдает.Каплями по стенам.
Стечет.И пищей для корней.

И на зрачках.Сиреневым узором.
И на устах.Улыбкою твоей.
Следит за нами неустанным взором,
Подслушивает шорохом ветвей.

Грозы не будет. Стороной.
И летний зной не твой. Чужой.
Без памяти. Стереть пора.
И номер. Росчерком пера.

И боль. Сгорают раны. Соль.
И роль. Бессмыслена. Уволь.
Играть не буду. Утомлен,
Но жив, свободен, не сломлен.

Ноябрь сладок. Я -- пророк.
Пророчество в безумстве строк.
Теперь свободна. Не со мной.
Грозы не будет. Летний зной.

Падает. Падает. С неба. Снег.
Пепельно-белый. Сидит человек.
Падает. Падает. Крылья обжег.
С пепельной лампы упал мотылек.

Падают. Падают. Роз лепестки.
В облаках из бетона живут мотыльки.
Мотыльки упадут,каждый станет слезой.
Облака из бетона прольются грозой.

Время кончается. Сахар-песок.
Целая ночь в одержимости строк.
Падает. Падает. Серый рассвет.
В голову -- утро. И радости нет.

Утро в комнату.Пепел и тень.
Солнце.Радость.По мостовой.
Утро в комнату.Твой лучший день.
Он сегодня будет с тобой.

Ровно в пять:у вечных поэтов.
Ровно в пять.Поцелует тебя.
Только роза.Без слов,без ответов.
Ваши души-умрут без огня.

И город.Томительно-сладкий.
Шоколад.В его карих глазах.
Летний зной.Стремительно-шаткий.
Бархат пальцев.Нежность в устах.

Трепет,сладость.Смешались в тебе.
Сердца дрожь.И сужение вен.
Нежный шепот,дурман в голове.
Вечер в комнате.Твой лучший день.

Я попрошу у неба слёз,
Чтоб больше не плакала ты.
Я вчера тебе утро принес,
Как приносят с поля цветы.

Я попрошу у неба свет,
Чтобы путь он твой озарил,
А еще попрошу кларнет,
Чтобы песню тебе дарил.

А еще я тепла попрошу,
Чтобы руки твои согрел.
Я в кармане счастье ношу:
Пять минут-чтоб отдать успел.

Если б воздух закрыли стеной-
Я б дыханье тебе дарил.
Ты должна быть сегодня со мной,
Я об этом небо молил.

С платформы в баночку, баночку крышкой,
Тридцать две кошки взлетели за мышкой,
Когти-шприцы распороли мне вены,
Белые кошки грызут эти стены.

Белая шерсть, а глаза голубые,
Глаза еще видя,глаза не слепые,
Мягкие лапы, лезвия в ножнах,
Кошка -- загадка, проникнуть несложно.

Тайны замок-рассветным ключом,
Нежную боль-шоколадным дождем,
Вечную радость-серебряной ложкой.
Когда нибудь стану я сам белой кошкой.

Не уходи.Пусть даже ты ушла.
Пусть даже за собой мосты сожгла.
Оставила.На снежной мостовой.
Не уходи.Побудь еще со мной.

Не покидай.Побудь еще чуть-чуть.
Твое дыхание поможет мне уснуть.
Тебе о небесах я расскажу.
Не уходи.Останься.Я прошу.

Иначе я не выдержу.Сломлюсь.
И в эйфоричном яде растворюсь.
И рано утром.Около пяти.
Я прошепчу:"Спаси.Не уходи."

Теперь я не нужен.Но благодарю.
За верность твою,за нежность твою.
За голос.За руки.За сладкий апрель.
Теперь солнца нет,между нами метель.

Теперь я не нужен.Но благодарю.
И жизнь бы свою я отдал февралю.
Но по другому,но только с тобой.
По улицам тихим,как раньше,весной.

Теперь я не нужен.Но благодарю.
По тонкому лезвию,я на краю.
Я душу за этот февраль заложу!
Недостоин прощенья!Прощенья прошу...

Можно ведь боль- в чашке.Творить-Растворять.Себя - рождать.Не знать,что ты - за углом.Кричать,как сильно.Хочу быть с тобой.Весной.Твоей.Быть.
Знаешь,могу.Просыпаться.На потолок - глазами,в сердце весами.Измерять душу свою.
И нежность твою.
По крупицам собираю.Как в руднике - золото-песок между пальцев.
По частицам.Как Бог - мир создавал.Из частиц и хаоса.
И создал нежность твою.
Знаешь,боюсь.Холодом вокруг просыпаться.И не видеть тебя.Зимой холодной - без света.
И я безсветлый.Без тебя ведь.
Знаешь,хочу листьев падающих,из золота-песка (как часы песочные).И октябрём сердце мерцает тихо.Моя аритмия.Мерцает,когда вижу глаза твои.И нежность твою.
Знаешь,целую руки твои.Темно,утро,туман по асфальту,фары по стенам скользят.Целую руки твои.
Можно ведь боль - в чашке.И свет - в чашке.Но тебя - нельзя.И нежность твою.

Я пью не абсент.Пью абстинент.
Я пью эту боль,что съедает меня.
Недолгое счастье.Финальный момент.
Вечность падает на пол,тихо звеня.

Я пью не абсент.Пью абстинент.
Стремятся быть вместе немые виски.
Надо мной кто-то ставит эксперимент,
Мой череп стянули стальные тиски.

Я пью не абсент.Пью абстинент.
Я пил эйфорию.Пил мед твоих губ.
А теперь эта боль-мой элемент.
Констатирую ярость краснеющих труб...

Нет радостей ,чувств. Я всего лишь игрушка.
Я -- плюшевый мишка с оторванным ушком.
Ушко пришьют, не найдется лишь сердца.
В душу мою заколочена дверца.

Руки из плюша, глаза из пластмассы,
Порождение серой безжизненной массы.
Я почти не живой, я всего лишь игрушка.
Я -- плюшевый мишка с оторванным ушком.

Солнцем и радостью.Пьяной весной.
Я - только память.Я буду с тобой.
Взорванным сердцем.Пою соловьём.
Видишь?Я стану твоим сладким сном.

Я - только память.Ты помнишь меня?
Помнишь?Наш мир рассыпался,звеня!
Помнишь?Был пьяным от солнца апрель!
Слышишь?Секундами плачет капель!

Сладостной радостью.Жаждой огня.
Знаю и верю:ты помнишь меня!
Я - лишь осенний безудержный свет.
Я - только память.Меня больше нет.

-------------------------------------------

Solncem i radost'û.P'ânoj vesnoj.
 - tol'ko pamât'. budu s toboj.
Vzorvannym serdcem.Poû solov'ëm.
Vidiš'? stanu tvoim sladkim snom.

 - tol'ko pamât'.Ty pomniš' menâ?
Pomniš'?Naš mir rassypalsâ,zvenâ!
Pomniš'?Byl p'ânym ot solnca aprel'!
Slyšiš'?Sekundami plačet kapel'!

Sladostnoj radost'û.Žaždoj ognâ.
Znaû i verû:ty pomniš' menâ!
 - liš' osennij bezuderžnyj svet.
 - tol'ko pamât'.Menâ bol'še net.

Тридцать второе. Мой август вечен.
Он безграничен, светом отмечен.
Пусть дождь леденящий на улице льет.
Мой август вечен. Осень умрет.

Все здесь банально, сценарий один,
По кругу бредет слепой паладин.
Месяца хватит. Все слишком скучно.
Осени вечному сердцу не нужно.

Пока я живу, мой август вечен,
Горькой тоскою я покалечен.
Тьму убивать будет теплый фонарь,
А когда я умру,то наступит январь.

Свет лучезарный разлит по стене.
Холодно телу, душа же в огне.
Не смотри на меня, очи закрой.
Так молод я телом,так стар я душой.

Два стула,кровать,на небе пятно.
Пятно не живет -- существует оно.
Стены из камня, закрытая дверь.
Десятком шагов вечность измерь.

Смерть в чашке готова,смерть закипает.
Смерть счастье дарует. Смерть убивает.
Снаружи я мальчик, внутри-старый дед
Я буду жить вечность:14 лет.

А знаешь,ты её убил...
Ведь ты не с нею рядом был.
Тебе не нужен острый нож.
Ты безразличием убьешь.

Она осталась.Но другой.
И цвет в глазах ее-слепой.
И в голосе её-металл.
Ты февралю её отдал.

Ты знаешь!Ты убил её!
Ты взял чужое.Не твоё.
Ты её просто не любил.
Теперь без сердца.Ты разбил.

Краска. Красным огнем.
Лед на земле. Разобьем.
Ты-принцем. Я-королем.
Душу из чаши. Допьем.

Стрелкой, будто мечом.
Огонь на груди. Зажжем.
Острым свинцовым ножом
Сердце во мне. Убьем.

Комната.Кресло.Вечер.Камин.
В тихом безумии.Капли.Один.
Дождь сожалеет.Песню поет.
Этот ноябрь скоро умрет.

Холодом пальцев.Красной рекой.
Мокрый ноябрь ищет покой.
Сейчас разорвется.Острой струной.
Свинцовым осколком приходит за мной.

Комната.Кресло.Вечер.Камин.
Ноябрь уходит.Я вместе с ним.
Сердце закончилось.Стонет оно.
Комната.Кресло.Камин.Никого.

Наше утро. Родилась роза.
Эта роза -- наша любовь.
Я когда-то лелеял слезы.
Роза красной была,как кровь.

Наши дни. Расцветала роза.
Ты рабыня.Я -- падший король.
Роза пряталась,как мимоза.
Эта роза теперь лишь боль.

Наша ночь. Умирала роза.
Песня спета. Сыграна роль.
Листья падали,словно слезы.
Эта роза теперь лишь боль.

Клоун. Шут. Я -- Арлекино.
Тобою сделан. Я-картина.
Предвечной лжи немой портрет.
Я дым костра. Меня здесь нет.

На проволоке родится свет,
Из ножен обнажит стилет,
И радостью вольется вновь
В мою отравленную кровь.

Спираль находит свой конец,
Горящей сладости венец.
Погаснет свет.Костер сгорит.
Из пепла феникс не взлетит.

Я сам себе царь. Имею корону,
Хоть держава мала и скипетр сломан.
Свое солнце включаю. Я почти бог.
Я стены построил. Я вечным быть смог.

Я создал границу.Я здесь один.
Я сам себе раб,себе властелин.
В воздухе вечность.Она ненадежна.
Трудно лишь жить.Умирают несложно.

Я сам себе царь. Корону имею.
Корона гниет. Корона ржавеет.
Осталась тюрьма,железные стены.
Вместо наручников вспухшие вены.

Вспомни ты обо мне,
Когда купишь свой яд,
Когда твердым огнем
Твои мысли сгорят.

Когда горьким ручьем
Твою душу сожжет,
Когда красным дождем
Он в затылок придет

Вспомни ты обо мне,
Когда сердце замрет.
Я на белой стене
Напишу:"Не умрет".

Свинцовое небо.Девять ноль пять.
Дождь моросящий.Плачет.Опять.
Ноет уныло бархат доски.
И даже "ноль три не спасут от тоски.

Свинцовое небо.Девять ноль шесть.
Ртутные капли впиваются в жесть.
Тебя рядом нет.Пусто внутри.
В сердце остались только "ноль три".

Свинцовое небо.Девять ноль семь.
Теперь одинокий.Забыт.Совсем.
Глаза безумны.В них не смотри.
Не человек я.Только "ноль три".

Теперь я навсегда с тобой.
Я стану ледяной иглой.
На раны я посыплю соль.
Люблю. Целую. Твоя боль.

И днем. И ночью. И весной.
Теперь я навсегда с тобой.
Ты чувствуешь? Я часть тебя.
Люблю. Целую. Я твоя.

Мы неразлучны.Навсегда.
Я твое солнце и вода.
Мой каждый палец -- острый нож.
Ты только мой. Ты не умрешь.

Это мой бетонный небосвод.
Здесь бесконечность тихо поет.
Это мой персональный мир.
Четыре стены,окно и кумир.

За стенами тьма, пустота,ничего.
Мой мир одинокий. Здесь нет никого.
Крепость моя. Я построить смог.
Я здесь владыка, мастер и бог.

Три на четыре. Мир ограничен.
В нем каждый атом слишком привычен.
Мой бетонный небосвод...
Он с ума меня сведет...

Слишком горько. Падает в руки.
Слишком горько. Горечью-лёд.
Нежной горечью -- пропасть разлуки
Слишком горько. Нам нужен мёд.

Даже воздух горький немножко,
Даже стены,и двери,и свет.
Даже мысли с полынною крошкой
Перемешаны. Горький рассвет.

Здесь умру, растворяясь в полыни.
Стану точкой,улыбкой,лучом,
Стану каплей в бетонной пустыне,
Стану горьким безумным огнем.

Это всего лишь бред:
Следы от комет,
Худоба от диет,
Диабет от конфет,
Из птички-балет,
Из юноши-дед,
А из деда -- скелет.
В пустоту канул дед.
А из бездны-поэт.
У поэта лишь бред.

Свет лучезарный разлит по стене.
Холодно телу,душа же в огне.
Не смотри на меня,очи закрой.
Так молод я телом,так стар я душой.

Два стула,кровать,на небе пятно.
Пятно не живет-существует оно.
Стены из камня,закрытая дверь.
Десятком шагов вечность измерь.

Смерть в чашке готова,смерть закипает.
Смерть счастье дарует.Смерть убивает.
Снаружи я мальчик,внутри-старый дед
Я буду жить вечность:14 лет.

Я -- маленький дождь.Осенний.
Я -- сетка лиловых вен.
Я твой сладкий сон. Последний.
Я -- бархат стеклянных стен.

Практически вечность. Минута.
Резкий свинцовый крик.
Я -- горечь. Полынное утро.
Семнадцать почти. Старик.

Имя твоё -- на стенах,
На ветре,воде,песке,
На небе, на выпуклых венах,
На терпкой твоей тоске.

Январь. Девяносто третий.
Ноющий тусклый рассвет.
Не будет веков,столетий,
Не будет долгим сюжет.

Не будет дождя,камина,
На кудрях седых голос,
И пальцев на пианино,
И милых старческих слез.

На кончике плачет свет,
Тускнет от боли потерь.
Времени плакать нет:
Гостья стучится в дверь.

Мелкими каплями на руки плачет,
С болью в глазах тихо плачет туман.
Твое равнодушие многое значит.
В огромных зрачках-безутешный обман.

В огромных зрачках-отражение света.
На бездонных глазах много красных дорог.
Из секунд я сложу бесконечность сюжета.
Не изобилий.Страдания рог.

Плачет туман.Прячет обман.
Слезы укрылись в моих волосах.
Туман выпил ненависть,как наркоман,
Счастливо забылся в бессмысленных снах.

Капает время. Тускнет свет.
Тают надежды. Смысла нет.
Чищу крылья. Скоро полет.
Мир этот бренный скоро умрет.

Капает время. Тускнет свет.
В обломках мечтаний ищу я ответ.
От нас уходит последний герой.
Мир наш рисует художник слепой.

Капает время. Тускнет свет.
Карты открыты. Найден ответ.
Невинная флейта уже не поет.
Поэт вместе с миром скоро умрет.

Сердце колотится.Сердце болит.
В вечном движении сердце горит.
Скорость превышена и запредельна.
Счастье с падением нераздельно.

Сердце устало гоняет кровь.
Удар за ударом.Вновь и вновь.
Путь не меняется тысячи дней.
Удар за ударом.Быстрей и быстрей.

Работает сердце в режиме форсаж.
В смертельной опасности наш экипаж.
Сердце беззвучно стенам кричит.
Сердце колотится.Сердце болит.

Приходит забвение,мир умирает,
Перенасыщенность мир разрывает.
С трона уходит владыка слепой.
Я уже за границей. Я за чертой.

Забыты слова,герои забыты,
Все окна и двери ложью закрыты,
Вечности призрак ходит за мной.
Я уже за границей. Я за чертой.

Дальше зияет лишь мрачная пропасть,
Машины беспамятства острая лопасть
Бессмертьем владеет лишь неживой...
Я уже за границей. Я за чертой.

Я не старик.Старик-не я.
Я словно белая змея
Меняю часто чешую
Как рыцарь-новую броню.

Теперь я вечно молодой.
Я словно созданный весной.
Я буду жить.Гореть.Сгорать.
А старость будет убегать.

Гореть недолго.А потом
Я стану тонким зимним льдом
И нежной капелькой дождя
Я буду целовать тебя.

По красному полу разлита стихия,
В замкнутых стенах горит истерия.
Пылает как сердце,по коже мороз.
Смеется бесшумно,плачет без слез.

В комнате холодно.Страшно.Темно.
Отчаянье льется в слепое окно.
Стрелки запущены.Стрелки бегут.
Стрелки к обрыву нас принесут.

По улицам мира идет пандемия.
В замкнутых стенах горит истерия.
Вгрызается в стены.Рвет потолок.
Скоро потухнет.Кончается срок.

Слов больше нет,
Остался лишь холод.
Умер мой свет,
Но я слишком молод.

Разбитый фундамент,
Которому верил.
Я жизни орнамент
Словами измерил.

Слов больше нет,
Осталось лишь пламя.
В ножнах стилет
И опущено знамя.