Здравствуй, бабуль!
Как тебе лежится там:
Тесно аль не тесно?
Как ты — в домовине,
Заколочены мы в домах своих.
Замешиваем тесто из прогоркшей муки
От весны же промокшей
Прячемся за масками и дверьми.

Самоизоляция:
Лаком паники герметизируемся,
Страхом законопачиваем щели.
На улицах патрули
Забивают каждого выходящего
Плетьми.

Вот еще, да:
Самолеты не летают, не ходят поезда,
И единственное надежное
Транспортное сообщение —
В твоем направлении.

Ты уж встреть их там, как подобает:
Блины со сковороды чтобы,
Яйца, луком покрашенные, да щи.
Прибери, помой окна
И все три замка
Отопри.

Ас-саламу аляйкум,
Моя неродная,
Пьяно-народная,
Разнородная
Стоглавая узкоглазая мачеха.

Препоясалась тремя кольцами,
Расчехлилась ввысь высотками,
Раскинулась спрутом метро
Через хребет Арбата
От Гольяново до Головина
И через стеклянный мост поезд
Несет мою душу от Сокольников
на Вернадку.

Вот и скажи, дорогуша,
Зачем тебе это надо?
Зачем выплевываешь из Садового
По сосудам
Сквозные составы имени тебя?
Зачем меня — делаешь
Эритроцитом твоим?
Для чего пасть свою распахнула
На Юго-Запад?

Скажи еще вот что:
О чем думаешь ночами,
Когда дышишь градирнями
Электростанций
И мучаешься от своей извечной
Бессонницы?

Утром же благослови меня
Переносить сапогами грязь твою
Из Тушино на Таганку,
Мешать в кашу снег с реагентом
И все это вместе — на ленты эскалаторов.

Освяти светом прожекторов
И антициклоническим
Солнцем.
Позволь мне любить здесь
Самых прекрасных на свете,
Всем своим тахикардическим
Беспокойным
Сердцем.

Запрокидывая голову,
Прикрывая глаза,
Говоря гулко и вязко, так как
Челюсть моя обколота
Анестезией,
Языком преодолевая ультракаиновое
Сопротивление,
Расскажу:

«Александр Васильевич,
В Москве нынче весна,
И у меня ноют даже
Гуттаперчевые
И депульпированные
Зубы,
И десны отзываются на
Биение сердца.

Вы же были моложе меня
Лет эдак двадцать тому назад:
Вам несложно понять
Причины тахикардии,
Приводящей к такой
Клинической картине.

Не сомневаюсь:
На вас же обрушивалось то же
Окситоциновое ненастье,
Вы так же обнимали
Кого-то родного
На краю света,
И тепло чьих-то
Таких же чудесных рук
Ваши руки хранят.

Вот и подскажите мне,
Александр Васильевич,
Симптоматическое:
Чем купировать?
Что делать с этой странной
Отзывчивостью?
Что принять, коль
Кости челюсти трещат
От жара внутри?
Весна нынче в Москве,
Расцветет в январе сирень.
Ноют даже мертвые зубы
Души».

Отметая латынь,
Перечеркивая древнегреческий,
Запрещая себе иврит,
Буду говорить с вами
Хрустальными словами,
Самым легким,
Мягким как ластик,
Хрупким как грифель
Языком.

В тот день, когда стану
Пятым из вопиющих
И провозглашающих
Пророков,
Не в Сирии или Месопотамии,
Но в заснеженной Гардарике
С высоты трехсотшестидесятого эшелона,
Заменяя «шва» на «щ»
Гортанью набухшей
Возвещу:

«Нет ни рая, ни ада,
Ни чистилища, кроме тех,
Что строите себе здесь и сейчас
Из кирпича обожжённого
Своих душ.

И когда ты умрешь,
С собой не возьмешь
Ни дамасский нож,
Ни сокровищ,
Лишь свои злобу и ложь.

И любимые тобой
С тобой туда не пойдут:
Оставь их здесь.
Перед отъездом далеким
Оставь также
Ненависть и спесь.
И ушедших нигде не найдешь,
Кроме своих снов.

Подтверждая слова предшественников,
Утверждаю:
Не знаю порока большего,
Чем уныние,
И жажды большей,
Чем отдавать и любить.

Заповедую избегать
Воровства и убийства,
Искоренять из сердец своих
Скорбь,
Наполнять же их
Светом и радостью.
Завещаю каждому жить».

Зимней ночью
(Близко-близко)
Вдыхаю разрежённый,
Выдыхаю седой
Воздух.

Ладаном дыхания
Окуриваю твои
Волосы.
(Лимон и нероль —
Их естественный
Запах).

Мало-помалу
Избавляюсь от ваты
В ногах.
Бросаю взгляд
На твои ногти:
Их цвет — золотой.

Меха легких растягиваю,
Задаюсь риторическим:
«Почему я тебе доверяю
Все свои подводные камни
Практически?
Почему засыпаю рядом
Глубоким и теплым
Сном?»

Надламывая ножку бокала,
Оставляя точки без «Ё»,
Разбавляю твоей рукой
Красное вино — водой.

Выдыхаю
Разреженный и седой
Вдыхаю
Лимон и нероль.

Мне всё равно, откуда
Писать тебе письма:
Между Шандау и Брно
Или из Уссурийска;
Из теплых Ковно и Ровно
Или из снежного Бийска.
Все равно ведь
Почтальон в сапогах высоких
Донесет исписанные листы
До адреса твоего.

«Дорогая, нелюбимая А.,
Если хочешь, можешь мне рассказать,
Как твои дела:
Стучит ли по крыше вода?
Так же ли скрипит
Такелаж в порту?
Так же ли много уксуса
Добавляешь в еду?
Впрочем, можешь всего этого
Не говорить, нелюбимая моя А.

Что же касается меня,
Я все так же беспробудно
Пьянствую,
Пророчествую на углах дорог.
Слог за слогом чеканю языком
Имя твое перед сном.
Всем своим существом
Стремлюсь на край круглой Земли.

Я знаю, как рассыпаются
По подушке твои
Волосы.
Все обертона твоего
Голоса
Записываю серебряным метрономом.
Тетраграмматоном записываю
Имя твое на песке —
Его смоет сейчас
Морской волной.

Если бы оно было иным:
Сложным или простым,
Индийским или якутским,
Вычурным или куцым,
Я бы скрутил из него
Папиросу
Да отдал бы горцам.
Всего тебе доброго,
Солнце мое,
Сильно
Нелюбимая моя.
Не люблю, но целую.
Твой Я.»

Когда листья опали,
Но снег еще не выпадал
Я выходил на перекрестки
Трех лисьих дорог, мох зеленый
Сметал со статуи стальной
Ленина. Левой благословлял класс рабочий,
Правой — патрициев.
Косноязычный заика
Слепой — проповедовал:

«Плачь же, рыдай,
Чувствуй себя живой!
Счастье и боль вспоминай.
Губы кусай. Ай-ай-ай!
Пускай. Выдыхай воздух горячий,
В легкие заправляй ледяной.
Ой!
Не будь пустой, холодной — не будь.
Колени коли зубочистками,
Коль по-другому не получается
Чувствовать.

Плачь же! Можешь волосы красить в мадженту,
Ногти красить в циан,
Опаздывать на «Сапсан».
Легче будет. Рыдай.
Посуду — бей. Кричи,
Убегай в дождь, в ночь.
Можешь протыкать мне вилкой
Ладонь, если это может помочь.
Мне для тебя не жалко
Самых едких обид.

Кричи на все поле,
Насколько хватит груди.
Выплевывай ледяной
(воздух).
Вой. Плачь. Рыдай.
Чувствуй себя
Живой».

Не вставай, Ира, лежи, и не пей.
Не пей и не кури.
«Приму» скомкай,
«Изабеллу» вылей:
Цена ей — лей.
Смотри в окно
И не думай о нем.
Ни о ком не думай,
Выдыхай тепло, заглатывай
Сентябрьский холод,
В альвеолах — лёд:
На улице чай не май.
В самодостаточности серебряных
Колец на пальцах
Помолись своим атеистическим
В седине не-рыжих
Прошлое запирай на пять
Замков, Ира.
От цвета глаз своих
Не отступай ни на пядь.
Выдыхай сентябрьский
Холод,
Тепло — вдыхай.
Лежи и не пей
Вина,
На улице ведь не май.
Не вставай.

Дорогой Марат,
Читай между строк и букв:
Всё то золото, что блестит,
Человек человеку друг,
Немые не ценят слов.

Слушай,
Возлюбленный брат:
Ни времени нет,
Ни родной земли,
И добр ли человек или зол
Узнать возможно
Лишь по золе,
Оставшейся от него.
Свобода — это неволя,
Если голову не сшить вовремя
Из осколков рождения.
Тления бремя
Преодолеть возможно
Лишь укутавшись в лёд.

Уважаемый кум и сват:
Хуже уныния нет на земле
Порока. И пока срок
Каждого не истек —
Следует петь
На вершинах Голан
О счастье,
Пока смерти ненастье
Не смыло цунами
Нас в океан.

Я буду пахнуть семьдесят пятым,
Мятой и чем-то сладким,
Сидеть на кухне, при свете торшера
Смотреть на тебя украдкой.
И если на свете есть мера —
Не знаю меры.
И если есть в мире вера —
То неконкретна,
Пока ты грешник.

Закрывая дверь кухни,
Сажусь на длинный ковер из шерсти.
Исповедую свою святость
Богам из глины —
Аллаху, Христу и Яхве.
Грехи исповедовать буду
Богам из меди —
Кришне да Ботхисаттве Будде.

Возвращаясь на кухню,
Из ящика — нож для пиццы
Достану, отрежу от времени
Треть, разделю на квадранс.
И буду носить у сердца:
Его мне хватит.

Ведь как нам всем
Профессор Однокамушкин завещал
Относительно все,
От земли до неба
И выше неба.

За этот короткий кусочек
Небесной пиццы
Мне предстоит овладеть искусством
Ломиться в открытые двери
Засыпать в три часа пополудни,
Когда не спится.
С ума не сойти, не спиться,
Купаться в холодной воде,
Запивать горячей — таблетки от головы.

Приобрести навыки
Плавить тело на кислоту,
Замечать красоту в пустом,
Заключать перемирия,
Отдавать долги.
Делить минуты напополам,
Кулаком разбивать
Фанерные стены.

Для чужих стать своим,
И дважды своим — для своих.
Для всех же — без рода и племени стать.
Взглядом изгонять
Собственные химеры.
И на всё это — квадранс времени.
Успею: ведь не знаю меры.