Что будет, если станешь
Совсем пустой?
Не мертвый и не живой,
Чёрствой корой покрытый
Одной промозглой весной.

Выскоблен будет гной,
Сожжён сухостой,
Смолой законопачены
Чаги, паче чаяния раскрывшиеся
Пастями на тебе.
В ненастье, в бурю и снег
Мох будет тебе — мех.
Журчанье воды — смех.

Как заполнишься?
Кем родишься?
Пророком станешь – молчать,
Градоначальником – разрывать
Камень корнями,
Левитом если – ветви воздевать
Небу. Как бы то ни было –
Возможностей не вагон.

Довольно дурной прогон,
Да другого гнать не дано.

Вы вот читаете за стопкой водки
С солёной селёдкой — с фронтов сводки,
Передовицы газет,
Публицистический бред.
А я вам скажу: здесь перемен нет.

Все по-прежнему:
Вешние воды прорывают осаду
Льда и холода.
Соседи ищут овчарку Багет
(Все нет ее на районе,
Перебежала речку — да в Химки)
Курят в халатах аксакалы
Северного нашего аула
После взятых штурмом
Сахарных полок
Накануне подорожания.
Метилксантины все так же
Вызывают подагру и
Расширение бронхов,
Но соседи предпочитают
Вещи попроще.

В конкретно взятой
Географической точке
Все ждут почек на ветках.
Хотят захлебываться
Апрелем до отторжения,
Чтобы через поры на коже
Города выходил:
Паром градирен да котельных.

Пока же — кормим уток
На Лихоборке-реке,
Нарекая себя наблюдателями
Предпоследних времен
И строителями внешних стен.
Здесь все по-прежнему:
Перемен нет.

В окопах под Сумами
Или на солнечном Бали
(Изучают сейчас вопрос принадлежности
В летописях)
Будь проще: завали валиум,
Ну или что там найдешь в подсумке,
Голову запрокинь
И попробуй наконец понять
(Может, геополитические перемены
Помогут в таком простом осознании).
Нет ничего: ни бедности, ни богатства,
Ни статуса, ни страха. Иллюзия.
Голод – по блуждающему от желудка,
Ужас – от надпочечников симпатической
Системой будится,
А если увидел симпатичную на улице весной –
Тут работает нерв срамной.

Ты – просто функция.
Набор связей в жирном студне
Внутри черепной.
Не о чем беспокоиться
Нечего стыдиться, нечему восторгаться.
Набору электрохимических сигналов
Этого не пристало.

Из всего, что помнится
Этой бессонной ночью
Вспоминается о тебе сначала
Почему-то именно это.

Мы с тобой в августе,
На лежаках смотрим на воду
(На другом берегу — Албания),
Говорим о том,
Как все ещё впереди,
Как дальше
Мы будем жить вдвоем:
Обустраивать общий дом, расклеивать постеры
По комнате,
Передвигать мебель:
В каком месте будет стол, а где кровать,
Где поставим кресло
И как наконец-то сможем
Без оглядки на всех
Засыпать вместе.

У тебя янтарные волосы,
Выжженные на солнце, веснушки,
Капли воды на лице,
И в меня будто лиру встроили:
Вся душа постоянно поет.

Это потом буду долго думать,
Искать момент, когда все не так пойдет.
Когда мы начнем недоговаривать
И молчать в становящейся тесной
Комнате.
Когда мы будем в разное время ложиться спать,
И я, засыпая, буду поворачиваться непременно к тебе спиной
(Единственное, за что до сих пор я себя виню).

Это потом буду пытаться понять эту химию
И психологию, найти способ все починить,
Найти точку, где мы стали недостаточно
Друг друга любить,
Где надломилось что-то,
И какой нам тут нужен скотч.

К каким докторам обратиться,
Чтобы могли помочь?
Чтобы вылечили это "мы"?
Чтобы не "ты" и "я"
Отчужденные вместо "нас".
И каков вообще в данной ситуации
Шанс?

Старался я уловить,
Как из любовников превращаемся
В сестру и брата
В приятелей и друзей.
Через какую щель теряется что-то,
Что делало нас родней?
И какой мне взять клей,
Чтобы схватилось, да поскорей?

Когда мы все же расстались,
(Не без попыток сойтись) —
Я думал об этом ещё.
Думал, думал и думал.
Ответов я не нашел.

Даже под анестезирующей землёй,
Которая должна собой,
Своей толщиной
Многометровой,
Шумом колес метро
Заглушать сердце,
Боль купировать,
Убирать,
Когда вспоминаю
О декабре —
Все равно её чувствую,
Глухо и тупо, правда.

Тогда мне двадцать семь,
Тебе двадцать шесть,
Мы шагаем с рюкзаками и чемоданами
По брущатке,
Бывшей Демократической
Республики,
Смотреть достопримечательности.

Вселяемся в хостелы и отели
Полупустые, немного чужие,
И от чужеродности этой,
Становимся вместе родней.

Да и вообще, через пару дней
Появляется какое-то непонятное "вместе":
Мы ведь неразлучны
Двадцать четыре на семь
В этой поездке,
И оба кажется, совсем не против
Этого единства нового.

Постепенно становится привычным
Держаться под руку
(Вроде как, чтобы легче идти).
Потом, когда под руку неудобно,
В толпе — за руку тоже
Нормальным становится.

Взаимные уколы и упреки
Шутливые становятся все более приятными,
И статус бывших приятелей
Растворяется, становится неактуальным,
Ничем при этом себя не заменяя,
Оставляя зияющую пустоту.

И вот тут-то нам приходится,
Как слепым котятам
Решать, что можно, а что нельзя,
И как увеличивать список первого.

Первыми робкими попытками,
Под предлогами
("Ты замерзла") обнимать сзади,
Из-за шума шептать что-то на ушко
Непременно важное,
И чуть ближе, чем нужно.

В одном из восточных городов,
Снимая уже квартиру -- представляться парой,
(Опять же, так проще).
Несложный ужин -- виноград, сыр и вино.
По телевизору -- старая музыка,
На двуспальной постели -- граница из подушек,
(Сброшенная во сне на пол).

Говорим обо всем,
Смеемся от того, что узнаем все песни
Из телевизионной подборки
(Восьмидесятые, девяностые)
Говорим, что раз так -- уже слишком старые,
Радуясь тайком своей молодости.

В конце концов засыпаешь на моей груди,
Устроившись поудобнее
И я глажу тебя по волосам,
Пока ты спишь
(Мне-то не спится).

Уже после границы, в поезде,
В креслах сидячего,
Убрав подлокотник ненужный,
Мешающий быть так близко,
Как хочется —
Задаешься риторическим,
Моя ноябрьская,
Слегка поднимая наши руки сцепленные:
"Ну и что нам вот с этим делать?"

В вязком кресле
Автобуса,
Собравшись мыслями с сердцем и мозгами,
Устроив эдакий выездной консилиум,
Приходим к выводам:
Мне не нужны костыли да стяжки
Больше,
Удерживать разваливающийся корпус
Психики,
Я теперь дерево,
Которому по Столыпину
Дайте три месяца
И не узнаете меня
(С датировкой пожалуй переборщил,
Слишком громкие обещания)

Что же касается тебя,
Моя ноябрьская,
С глазами косули
Испуганной от стрельбы,
С волосами душистыми
С кожей бархатной и тугой,
Будто вырезанная из перламутра,
По которой с ума бы сходил всякий,
И старый, и молодой

Красивая до дуроты,
Желанная до безумия
Девушка мечты моей глупой
И совершенно не дерзкой —
Тут дело такое.

Ты же сама понимаешь,
Что дело не в письмах подложных,
Не в слежке,
Не во взаимных ожидания х
И расчетах,
и ответственности
Обоюдно-тупой.

Просто мне не нравилось
Дышать тобой,
Несмотря на прекрасный выбор твоих духов.

Мне всегда хватало красивых слов,
Делать красивую ложь,
Чтобы была, как это там говорят,
"Чувственная роскошь"?

С тобой легко и просто,
Тепло и нежно,
Да все же — снежно,
Все же чувствовал,
Что не выйдет ничего
Даже когда ещё кружились
По вагонам европейских.
Будто боялась
Лишнего мне отдать чего-то.

А я оставался,
Искал в себе это "что-то",
Чтобы хоть перегрузкой
Цветом акации
Августовским
Тебя расплавить
И растопить.

Да только когда сам на стяжках
Да костылях,
(Пророк из реанимации)
Трудно даже себя любить,
А уж тебя я точно не мог.

В темноте чужой кухни,
В двадцать пятьдесят
У меня опять крутятся образы старые
Пластинкой граммофонной,
Бракованной,
В зоне Брока́ и Ве́рнике мозга.

Если обдумать да покумекать,
Прикинуть, обмозговать,
То все получилось глупо,
Что тут мне уж сказать.

Я написал тогда что-то красивое,
Весенне-нерольное, нежное,
Написал не кому-то,
От чувств избытка,
По сущности — просто так.

Взял да отправил ей.
И так уж здесь вышло,
Что она оказалась похожа на ту,
Описанную мною, нерольно-сладкую,
Нежно-мятную,
Почти что невероятную,
Если бы точка, а не запятая в конце.

Да так оно все и было,
Как выяснилось потом.

И подумала девочка,
Что сообщение — это знак.
Что я просто слишком робок,
Чтобы сказать просто так:
«Влюбился в тебя как дурак».

Ну а я же ошибку эту
Исправить не захотел.
На той же неделе
Мы стали встречаться
У ее подъезда по вечерам,
Гулять по городу за руки,
Словно знакомы сто лет,

Говорить о том, что вокруг нас,
И о том, чего нет.
Об университете и его столовой,
О революции новой
На западе
И о том почему мне,
Не нужно присоединяться
К этой толпе буйной
С Молотовыми,
Рваться на баррикады:
Как ни крути,
Че Гевара из меня никакой.

У нее был голос низкий, грудной,
Казалось, будто все время следит за тобой своими оленьими,
Смотрит пристально: ты вообще какой?
Что там в душе твоей
Спрятано?
Зачем тебе быть со мной?

У нее были
Черные пышные волосы,
По покатым плечам — рекой,
Черные же глаза,
Как трубочная смоль,
Как от костра уголёк,
Такие черные, что никогда не найдешь зрачок.
Вся она была как маленький оленёнок.
Короткие ногти и всегда холодные руки,
Даже в перчатках.

Говорила тихо и вдумчиво,
Целовалась как будто бы в полглотка,
Будто не до конца,
Не открываясь полностью,
Не закрывая глаза.
Пахла медом и анисом,
Прощалась, не оборачиваясь.

Весной, в марте, когда уже не звал её
Гулять месяца три или два
— На этом закончим?..
Просто по СМС спросила.
Я просто ответил: «Да».

Когда кружишься по Москве,
Как лист осенний кленовый,
Круг за кругом по кольцевой надземной —
Понимаешь: нового ничего нет.
Всё всегда одинаково.

Сначала долгий, на две или три
Секунды дольше, чем нужно
Взгляд. В сердце укол — как яд.

Потом — отвернуться. Ничего же не было,
Никто ничего не заметил, нет,
Что вы!

Осторожно приглядываться друг к другу
Пару дней,
Обмениваться вежливостями,
Незначащими словами,
Услугами, подчёркнуто нейтральными.

Потом, когда все мы в поход —
Будто случайно,
В горах Македонии
Взять ее за руку,
Помочь преодолеть уступ
И так и не отпустить,
Удержать в своей,
Не чувствуя сопротивления.

Вот и все, вот и негласный договор
Подписан.
Говорить можете продолжать
О погоде и кино,
Это уже все равно,
Уже незначительно:
Теперь вы вдвоем.

Теперь вам разрешено
Сбегать ото всех гулять
По ночному Тивату,
Любоваться закатом
Над озером,
Сидеть в кафешках на самом берегу
Непременно держась за руки,
Касаться волос и лица,
Улыбаться уже знакомому официанту,
Петь песни в ночном такси,
Возвращаясь заполночь.
Заполнять дни друг друга
Собой.

Вам можно уходить на всю ночь
Любоваться луной
В чьей-то полузабытой беседке
На пляже,
Лежать в обнимку на песке,
Пока не рассветет.

Потом вы поймёте все же,
Что слишком разные,
И вместе скорей чем легко — тягостно.

Она на прощание отдаст
Кольцо серебряное из Индии
(Снимет с тонкого большого)
И больше вы не увидитесь.

Пишу как всегда,
Когда в душе наступает
Весна и мир,
Записками даже
На локтях и запястьях,
Проездом, пролётом.

В поезде "Москва — Владимир"
(Уж прости, предпочитаю
Поезда — самолётам)
Я отворачиваюсь от
Окна,
От спящих лиц и сумок,
Отвлекаюсь от тряски
Вагона и шпал.
Надеваю маску для сна:
Темнота.

Закрываю глаза.
Оказываюсь в парадоксально
Прекрасном месте Земли.
Среди зимы — в июньском лете:
Наедине
В твоём кабинете.

Смотрю на бейджик белый
И повторяю про себя
Твое имя,
Как скороговорку,
Чтобы потом не забыть.
Чтобы найти.

И мысль уйти отсюда —
Бессмысленна и преступна:
Выйдешь — так не вернёшься!
Хочется сидеть здесь ,
Слушать твой голос,
Слушать, как ты смеёшься,
Как тонкими пальцами
По клавиатуре — тщетно,
В глаза твои лучистые
Смотреть
И говорить, говорить...

Из жестокой двери
Резкое:
«Извините, можно?
Мне только спросить...»

На высокой горе
Между двумя сторонами Которского
Залива
Который раз просыпаться,
Глядя на рассвет со стороны
Моря Средиземного,
У церкви старой, в которой лишь гроб
На случай, если кто-то из малочисленного населения
Окрестных умрет,
Да веточка апельсина в двери.

Как ни говори,
А было бы неплохо,
Но я здесь,
В подземелье шумящем
Прислушиваюсь к собственным
Шумам и искажениям,
В ганглиях и ушах
И почему-то в моей голове
Появляешься ты.

Октябрьски-незнакомая,
Странная и отличная
От всего мне известного.
В юбке клетчатой,
Толстовке мешковатой,
С каре на пол-головы,
Ракушкой в мочке.
Глазами смеющимися.

И мы целуемся тут же,
На одной бесчисленных платформ этого
Города,
Да так, что дух захватывает,
И сердце намеревается
Суэцкий канал высушить.

Идём, как ни в чем ни бывало
Покупать тебе кисти и ватман,
Говорим о разном,
Разные до полярности,
Но мне как ни странно,
Легко и комфортно.

Ну а потом
Ты приезжаешь по пятницам и четвергам
Когда нет пар,
Вся дивная и незнакомая,
И от того ещё более притягательная.
Заходишь.
Смотришь мне в глаза молча
Минуты три.

Всегда начинаешь с ракушки,
Чтобы проще было за мочки кусать.
У тебя два пупка,
Сладкая шея
С запахом ванили и чабреца,
И я не чувствую часов,
Не нахожу слов.
Голос, обычно грудной —
Как у сирены морской.

Хочешь, чтобы тебя обнимали
Крепко
Во время сна.
Странная,
Чудесная и недолюбленная
Жутко.

Прижимаешься к плечу моему,
В электричках и поездах,
С улиточкой в мочке уха.
Самая живая из всех.