Глуше угла – не найти.
Я расскажу, как ко мне прийти.
Выберите самый населенный город
Самой малонаселенной страны.
С какой стороны не зайти –
А все подветренная, вот незадача.
Как во время дачи
Показаний, говорю свой адрес четко:
Найдите север на карте,
Иными словами – идите от Крепости
Да по Горького, пока не увидите
Нагромождение зданий
Напротив большой воды.
Далее сверните по маленьким улицам –
Вниз.
Зайдите за Пакгаузное,
Да по Дзержинского.
Держите курс верно:
Северо-запад,
Пока не упретесь в двор,
Ограниченный многоэтажками
В небо. Под землёй –
Шум реки.
Откройте дверь в подъезд,
Код не нужен: дерните посильней.
Ключ, три поворота,
Выдох, вдох, открыть
Комнату. В ней вам –
Быть до конца Земли.

В преддверии безусловной,
Безоговорочной капитуляции
В сводках победных реляций
Сладко дремлет столица,
Но, как правило – не засыпает.
Готовясь к торжественному
Солнцестоянию, не заходят
Светила над Москвой:
Ни на Западе, ни на Востоке
Не падают за горизонт
Имперского величия.

И, не чувствуя запаха
Пороха и гашёной селитры,
Гасятся поллитрой
Водки и "топоров" понемногу –
Коренные обитатели
Бирюлева Восточного да
Северного Тушино.

В центре же – расклады иные:
В роскошных барах по бокалам
Разливаются апероль с совиньоном,
Хохот звенящий рассыпается
По бриллиантам коктейльных
Платьев, от люстр хрустальных –
Отражается, остаётся губной помадой
На воротниках рубашек.
Только и тем,
И другим учесть бы:
Канавы стекаются отовсюду
Мутной, протухшей водой
В Москву-реку с Яузой.

Тем же, кто принимает на себя
Аскезу неучастия в этом
Достойнейшем празднике жизни,
Рассуждающим из келей малых,
Делегатам коммуналок на Окружной
Не следует ни гордиться, ни радоваться.

Смирение здесь – напускное,
Времена – Дионисовы,
Так что вы не стесняйтесь, пожалуйста,
Присоединяйтесь к празднику искренне,
Искореняя тоску!
Покутим напоследок
Перед
Победой!

> «Стать, дурного себя за редкий кустарник выдав,
> Просто частью многообразия видов».

Головне питання – як то ти опинився тут?
Спека липнева у калюжах випалює бруд.
Хтось одружився, когось вже понесуть
На цвинтар, хтось заливає
Паливо у ліхтар,
Вже другий лицар – приїхав був.
А ти – ще тут, серед цих дерев.

Порядок денний стверджено
У приміському автобусі.
Відповідаємо запитові:
Чом ту єсьмо? За чим
Спостерігаємо уважно,
Не торкаючись жодних справ?
Не вступаючи до лав
Революціонерів?
Ґавою на гілці палимо,
Радимо іншим,
Собі то ж – зась,
Чомусь.
Їмо – без смаку,
Кохаємось – без кохання.

Підбиваючи підсумки засідання,
На під'їзді до міста,
Прошу панства повідомити,
Де видають
Час і натхнення:
Дуже доречно мені то є.

Дожидаясь то ли второго пришествия,
То ли афтепати факельного шествия,
Или же страшного суда –
Лягу на перекрёстке
Октябрьской улицы и Марьиной рощи
Третьего проезда.

Расслаблю мышцы, расправлю крылья
Спины, ноющие, потрёпанные перья.
На прохладном асфальте мне морской бриз причудится,
От крови в носу, железом по луковицам обонятельным.
А по гальке асфальта стекать с меня будет
Усталость, кислым аденозином –
Как с туши свиной капать – в песок.

Если бы я мог – то встал бы тотчас,
Но все же остаюсь здесь,
Расправив звездой конечности,
Хоть, конечно, этого дождя не хватит
На сколь-нибудь стоящую волну,
Чтобы на ней лежать-качаться.

И пусть каждый нажимает на тормоза,
Кто меня увидит на перекрёстке,
Вдавливает педаль – в пол.
До полуночи мне – не встать.
Я здесь – утёс.
Я – утёс. Здесь.

Для того и построены верхние этажи:
Люди в них живут не по лжи.
Курят «Нелжу», выкидывают окурки в «Пеле»,
Если и пьют – то «Талку», да не закусывают,
Хотя пить там – без толку,
Как ни кружи.


На этих этажах –
С третьего по восьмой –
Говорят о том, что жизнь стала сложной,
Хотя казалась простой,
Думают о том, как уехать
В Пушкин или Зеленоградск:
«Все равно здесь ловить нам нечего, –
говорят, –
Там мы будем снимать маленький особняк,
Или бунгало на берегу Балтийского,
Если лето.
Будем читать мертвых поэтов,
Крыть на чем свет стоит
Маяковского,
Почитать Бродского как Анубиса:
Куда-то он нас отведет?
Лёгкими ли найдет
На своих весах?»


И так обо всём они говорят
С полуночи до утра,
Называют странные места,
Совсем не Останкино, не НАТИ.
«Где бы найти город себе по нраву?
Чтобы счастье и корабли,
Чтобы там мне тебя любить,
Одним словом, совсем не тут».
Но только лишь говорят.
Никогда билет не берут.

Велика страна моя, родная,
Нет у нее ни конца – ни края.
Ни неба, ни рая в ней, милая,
Не предусмотрено.
Ада тоже, впрочем, не предполагается.
Так что, располагаемся
В купейном поезда
«Таганрог – Анадырь»,
Или, там, «Москва – Хабаровск».


Вагон повышенного комфорта,
Так что едем изучать бесконечность,
Поскольку границы РФ – не заканчиваются нигде.
Едем, дорогая, доказывать аксиомы,
Подтверждать истину в пяти инстанциях,
(Банк, собес, жилищная инспекция).
Намерены искать
Доказательства очевидного.
Ну, все, как мы любим.


На перегонах и станциях,
Вокзалах и площадях
Будем курить, солнышко:
Ты – «Тройку», я – пропиленгликоль.
Под колесами нашего поезда
Соберется вся соль земли.
Не доставай билет,
Не снимай чехла с паспорта:
Не пригодится.
Границы – не заканчиваются
Нигде.

Напишу в письме к одной из своих любовниц:
«Дорогая Карина, повторяюсь все чаще прочих.
Я всегда выделял тебя среди многих,
И потому держу в курсе:
На Марсе всё так же безлюдно,
Воды не найдено, а лунные моря
По-прежнему уступают твоим глазам.
Что до венерианских впадин –
Прошу сообщить в ответном письме.
Я же, если помнишь, нахожусь в зыбком песке,
Как и ты, впрочем, только боишься,
Милая Карина, признавать очевидное.
Сообщаю: у песков нет дна, и на поверхность земли
Можно выйти, лишь утонув.

Уведомляю тебя, что на месяц уйду в затвор:
Март создан для того, чтобы не казать носу на двор,
Не выходить вовне в отсутствие
Монмартра над головой, шампэлизэ – под ногами.
Признаю: твой кредит поцелуев, мне выделенный,
До сих пор не погашен, поэтому
По истечении месяца приглашаю тебя
К обсуждению деталей.
Полагаю, мы проведем вместе
Около недели.
Соскучился по тебе, милая».

Не вставай: попроси салфетки и чай,
Закажи доставку из вагона-ресторана
Овсяной или, там, манной каши.
Ещё слишком рано для вертикального.
Положение обязывает возлежать,
Пребывать параллельно
Железнодорожным путям,
Глядеть на рассвет над Лихой
Или закат в Ожерелье,
Отворачиваясь от скорбного ожирением
Соседа. Глотай глицериновый дым
С ментолом: в нашей «Желтой стреле»
Позволено – маршрут кольцевой.
Короткие перегоны: Бескудниково,
Кожевники, Каланчёвская.

Поворачивайся на левый:
Можешь смотреть на поля, колосящиеся
Пшеницей, на Дону – баржи,
На Москве – теплоходы.
Поворачивайся на правый:
Проводы и восходы,
Толки да пересуды.

Закрой глаза: это всё –
Пустое. Ненужно и бестолково.
Столько в голове, что и за сотню
Лет – не вспомнишь.
Закрой глаза – и увидишь
Самые сладкие сны, весну
И каштаны, башни и скверы,
Идеально белые склеры
(Переключил машинист
Стрелку).
Вставать ещё рано
Слишком.

Солнце заливает комнату, заливает настойчиво и беспощадно, а вокруг пусто: беспорядок мог бы дать опору на себя, на ненужные вещи,стать розовым шумом водопада.
Но в комнате пусто, и листы хартии становятся антипсихотиком, резистором для рекуперативного торможения, тумблером Turbo на 386, аминазином, если бы мы пролетали над гнездом кукушки. Но мы летим над Уралом, и я не вижу шпилей Екатеринбурга, как не видел собора Солсбери, я не вижу ни тайги, ни тундры.
Только вода и воздух, воздух да вода, и вода тщится излиться на землю и почернеть, стать сизой от тургора и пасть.
Но не знает выхода.
Между водой и воздухом тройной стеклопакет иллюминаторы, сопротивление ионов и слабого взаимодействия.
Но я знаю, знаю путь для воды. Я открываю кран смесителя, и, повинуясь закону сообщающихся сосудов, гидроксид водорода безутешными струями смывает с меня щелочи и тревоги и устремляется к земле через сливное отверстие (Неоправданная pocкошь уже в шестидесяти километрах отсюда).

Шум за окном, шум, который должен бы успокоить меня, должен быть чистым, но нет, шум раздается в голове напалмом, и думает, думает, отдаляется от меня, становится sui generis, дифференцируется. И кто мы, стоящие на исповеди перед чашей – мытари или разбойники? И кем нам остается быть, кроме как мытарями, потому что разбойник должен иметь дерзость убивать, у нас же такой дерзости не осталось: ищем, да не находим. И кого примут за Вратами: мытарей или разбойников? Кому страх, кому смерть?

И если бы ворота могли открыться, если самое далекое из морей, лишь прикоснись я к нему пальцами, к ледяной глади, понесло бы меня по константе, а все путешествие заняло бы немалый срок в 0,15 секунды (ноль целых пятнадцать сотых секунды) до Гваделупы, то вопросы, по крайней мере, географического свойства были бы предрешены, но нет, Врата закрыты, a xaoc растекается по дорожкам, по сельским тропкам посреди Города-на-Углу, и мир предлагает делить себя на белое и зеленое, на тень и цвет. И в этой предрешенности детерминированного хаоса я надеваю куртку «Аляска» (ноль целых три десятых секунды) и иду к морю.