Вино сладкое, ежевичное
На губах.
Вино терпкое, тосканское,
Непременно южное,
Красное, сладкое – на губах.
И весь мой страх,
Страх-ничего-не-смог,
Страх-застыл-и-замолк,
Страх-грудами-на-ветвях
Улетучился, испарился
В винных парах.

И пока иду домой,
Ощупываю языком нёбо,
Нижней – верхнюю
Губу: удержать вкус.
Красное, ежевичное,
До онемения и покалывания,
Мурашек.
Непременно южное.

Тёплое ведь не бьётся.
Бьётся хрусталь хрупкий
Осколками,
Боль бьется – ртутными шариками по душе.

А теплое если – не бьётся,
Не рассыпается:
Обнимает со спины морем летним,
Облаком мягким,
Делает тебя мармеладным,
По щекам – мёдом разливается,
По спине – мурашками:
Расслабление спазма.

Тепло когда – и зимой, в феврале,
И в простуженном метровагоне
Греет.
Расцветает весной яркой,
Цветами тропическими
На предуготованной почве.

Не бьётся, не рассыпается,
Улыбается тебе безусловно
Посреди Земли.

Язык срывается с места,
Скользит по нёбу, по небу,
Скользит к зубам нижним
И обессиленно ложится:
Путь в три шажка.
И я – произношу
(Любимое с недавних пор занятие).
Произношу во сне,
И когда просыпаюсь –
Пальцами по стеклу,
И если еду в вагоне
Метрополитена,
И если не выспался,
И если спал положенные
Двенадцать.

Произношу – потому что
Легко произносится,
Не вызывает ни капли
Отторжения у языкоглоточного
И гортани моей,
И у души, конечно, тоже.

Ну вот, опять:
Язык срывается с места,
Скользит по нёбу, по небу,
Летит к зубам нижним,
Касается, дрожит
И обессиленно ложится.

Где-то ещё, неопределённое, далёкое
Увеличивается и углубляется.
Даже, пожалуй, без лишнего дыхания:
Не осквернённо, свободно
Летит к горним своим кущам,
К Беловежским пущам,
Растапливает меня как масло:
Из сливочного – в оливковое,
Паром мягким окутывает,
Как в термах венгерских,
И я никак не подберу термина,
Как называется – не обозначу,
Пока все так же
Окутывает Босфором горячим
В августе или июле,
Бархатом голоса обволакивает
Голову,
И всё моё – уже не столь и значимо,
Не так уж и драматично.

И я бы всё слушал голос,
Читал по губам бы,
И я всё не найду термина,
Не назову, а потому –
Закуриваю сигареты с ванилью,
И мысли мне о тебе – солодом,
Хмелем душистым,
Патокой чудной.
А где-то ещё, неопределённое, далёкое
Летит к пущам нашим
Беловежским.

Если бы я смотрел на тебя
Среди всех этих столиков ресторана «Для потерявшихся за тридцать»,
Смотрел бы не отрываясь,
То нисколько бы я не устал,
Не стало бы мне скучно:
Лучшее ведь зрелище –
Как ты мило так морщишь лоб,
Лучше всего
Слушать, как смеёшься из-за шуток
Глупых моих.

Шутка ли! Отталкиваю все эти мысли
Настойчивые, лишние,
Смываю «кровавой Мэри»
С перцем их –
Да, но только смотрю
Всё так же пристально,
Как пальцы скользят мягкие по ножке бокала,
Как блестят серебром кольца
На пальцах,
И глаза от люстр и свечей – тоже.
И все же, не понимаю, как так
Можно смотреть на одного человека
Безотрывно, безусловно,
Будто бы я и не я,
И мной не был,
А вот тебе на: телескоп Хабл,
Который столь же жадно смотрит на галактики
Третьего порядка,
Как я – на твои губы,
Да думаю:
"Вот бы мне бы,
Вот бы нам бы!"

Будучи хлористым натрием,
Солью поваренной,
Нет-нет, а думаю:
Место мне – на ранах твоих,
Желоба́х на предплечьях,
Порезах жалобных;
На нервы голые воздействовать
Непосредственно:
Не жалею.

И, будучи тростниковым
Нерафинированным сахаром кубинским,
Мне не жаль услащать тебя всю,
Разливаться сладостью по нейронам
Языкогло́точного
До сжатия и спазма.
И надпись на твоей ключице, милая, –
«Целуй» – прекрасно описывает
Мое предназначение в этом подлунном
Мире.

И, являясь (что за пошлое слово!)
Уксусом винным, острой кислотой,
Буду течь от таламуса к лобным
Долям, пробивая себе путь,
Впечатываясь намертво
В серое вещество,
Выстраивая цепи неразрывные,
Прочные: не забудешь вовек.

Когда все птицы, что были в небе,
Улетят на юг, и дальше юга,
За пределы земли, за горные шапки
Антарктиды,
Когда с запада подует бриз,
Чтобы не рассыпался он ртутью-дождем,
Молнией не ударил;
Чтобы не становился водой в тебе,
Чтобы не был красно-пустым,
Тихим, заканчивающимся на полуслове,
На звенящем "Л" или твердом "Д",
Хрипом заглохших альвеол –

Возьми свои мысли назад,
Возьми их – и не произноси:
Запри свои уста губами,
Стисни зубы, не выпуская
Воздуха; вдыхай, не выдыхая,
До переполнения
Лёгких:
Задержи дыхание.

Затем достань перо
В виде заметок Айфона
Или записок на салфетках
И рукавах,
Выдохни свой набрякший
Страх,
Под гудение счётчика электрического,
Стук колес пригородных поездов,
Вычерчивай на бумаге или папирусе
Правду и ложь,
Было и не было,
Выдуманное и действительное,
Все, что набухло
Почками липы:
Готовь из этого мед,
Пока плесенью не порос,
Не стал аста́т и купорос,
Смолой от дрянных папирос.

Масло. Олифа. Холст.

Я – плоть и кровь.
Я уже гнию. И если бы я мог вылить
Всю боль и любовь мои,
Весь жар,
Что внутри –
Не хватило бы ни одного сосуда,
Ни единой посуды
Для этой воды.

И если слепил бы из глины
Гомункула, истукана,
Чтобы разместить все сильное и живое
Изнутри – вовне,
То рассыпался бы он пылью
Пошел бы трещинами,
Сгинул бы в момент.

И если пытался бы выдохнуть
Всю любовь и боль
Сизым дымом,
Не хватило бы лёгким воздуха:
Надо на эту цель было бы перевести
Весь воздух планеты,
Выплюнуть атмосферу всю
Во внешнюю тьму.

Потому и держатся они
В единственно доступной тюрьме:
Во мне.
Я – кровь и плоть.
Колода воспоминаний и состояний,
Бесчисленно тут карт.
Мне осталось два
(Три тысячи два) понедельника.
Не треснуть бы
Как-то.

Как бы нам не хотелось полёта,
Мы обречены на бытие на земле, здесь и сейчас, и поэтому
Мы должны, нам следует принять это, наслаждаться пребыванием тут.
Ведь кто знает, что думают птицы?..
Может, вполне вероятно, весьма мало сомнительно, они считают, что быть беззаботно придавленный к надёжному асфальту – высшее благо. Но они не могут ощутить этого, равно как и мы не знаем полета. Разве не наслаждаются безмыслием инфузории-туфельки?
И дождевым червям не в радость ли поедать землю?
Так и нам, – следует ли роптать на свое уникальное бытие, на настойчивое «мы» и «между» в голове – единственное под звездным небом.

Если бы ты могла прочитать,
Что прописано в грязных разводах
От слякоти на скользком полу
Метровагона,
Если бы посчитала,
Сколько единиц мировой истины
Содержится на кончике ногтя стилетного
Большого пальца
Студентки московского финансового университета,

То ты бы, наверное, присмотрелась
И к надписям на стенах: «Не стойте возле дверей»,
«Королевство летучих мышей»,
«Вагон – с естественной вентиляцией».
Сделала бы из этого
Единственно верный вывод: в кирпичном доме
Трехэтажном
На Сицилии Донна Розалия
Уже сварила кофе по-венски.

По венам пробежит мороз,
Но, все же, сложно остановиться
(Занимательное чтение, пятый класс).
Всматриваешься в зубы пенсионеров,
Рассчитывая из их числа
Степень коррозии корпуса
Сталинских высоток Москвы.
Из пирсинга школьницы –
Коллизию континентов,
Иными словами – насколько быстро
Растворяется Евразия.
В итоге пересядешь
От противоположной на положенную
Сторону,
Прикоснешься своим миндальным
К ее стилетному ногтю,
Заберёшь все мировые истины
Себе.

Тебе станет нехорошо
На Соколе или Войковской,
«Девушка, вам душно?
Выносите ее на станцию!
Вызывайте медиков!»
Пока ты рыбой воздух глотать
Будешь,
Читать его
Губами и языком,
Закатив глаза.